Семнадцать мгновений лета

* * *

— Дима, это к тебе, — голос Линки звучал странно: болезненно-ломко. — Ко мне? — Димыч по-настоящему удивился. За три с лишним года брака он так и не привык считать это место своим домом. Даже общага за пять лет учебы успела стать чем-то своим, родным, а тут… И уж тем более к нему никогда не приходили гости. Раздраженно дернув плечом, Лина скрылась в их с Ришкой комнате. Димыч проводил супругу изучающим взглядом. Что это с ней? В прихожей топтался Родионов. Захотелось зажмуриться и слегка потрясти головой. Родионов? Этого не могло быть. Потому что… Не могло быть — и точка. — Димка, привет! Соскучился? Он соскучился. Страшно. По-черному. Даже не соскучился — истосковался. Несколько недель они с Женей виделись только на работе, и то не каждый день. И дальше продолжали бы видеться только на работе — будь на то его, Димычева, воля. — Зря вы пришли, Евгений Александрович. Родионов широко развел руками, едва не свернув со стены пластмассовую ключницу в виде лиры, и радостно улыбнулся. — Как же зря, Димочка? А если мне без тебя хреново? Димыч вздохнул. Ну так же тебя, Родионов, растак! Эта тварь была пьяна и совершенно невменяема. В дугу. В стельку. В дымину. Вдупель. Как до Теплого Стана-то добрался? На такси? — Евгений Александрович, время позднее, вам домой пора. Завтра на кафедре встретимся. — Не доживу я до завтра, Димочка. Душа болит. Поговори со мной, а? — Душа у тебя горит, а не болит, — бормотнул Димыч себе под нос. Вот как его, спрашивается, выставить за дверь в подобном состоянии? Еще загремит, чего доброго, в ментовку. Профессор Родионов… Позорище! — Ладно, проходи. Только потише. Ришка у нас болеет сильно. Ветрянка. Температура высокая. Ты ветрянкой болел, Родионов? А то может выйти нехороший сюрприз… — Кто же не болел ветрянкой? — воздев очи к давно не беленному коридорному потолку, риторически вопросил Родионов и тут же выдал фальшиво на мотив «Каховки»: — «Зеленка-зеленка! Родная зеленка!» — Пьянь! — вздохнул Димыч. — Ну, раздевайся, что ли, и проходи. Вот сюда… Первое, что сделал Димыч на правах законного мужа — поменял дверь в свою — бывшую Линкину — комнату. Заказал солидную, массивную, без всяких стекол. И даже приделал к ней изнутри надежный шпингалет. Нововведение совершенно не обрадовало родителей жены, а вот саму жену — да. Теперь можно было не опасаться, что кто-нибудь заявится к ним с ранья, громко приговаривая: «Спите деточки, спите, я только корвалольчику себе накапаю». В комнате Родионов тяжело приземлился на диван — ноги его не держали. Похлопал ладонью рядом, дескать, «иди ко мне». Рядом Димыч садиться не стал, устроился в кресле, стоящем чуть поодаль. На него он на ночь скидывал одежду. — Ди-и-мочка! — обиженно прогудел Родионов. — Не ори! — зло окрысился Димыч. — Стены здесь картонные, не твои хоромы. Еще не хватало Линку в известность о наших проблемах ставить! — Ах, Ли-и-ина! — Родионов картинно закатил глаза. — Муж и жена — одна сатана. Зови ее, Димочка! Повечеряем вместе. — Я тебя сейчас с балкона спущу. Головой вниз. Ну, по какому поводу весь этот цирк? — Ты меня бросил. — Я тебя бросил, Родионов, три недели назад. Похоже, это называется: доходит как до жирафа. — Сегодня воскресенье. Я думал, ты придешь. И вчера ждал. И в прошлые выходные. И… Жестокий ты, Димочка… Димыч устало потер ладонями лицо. Воскресенье нынче выдалось… так себе. Ришка температурила, целый день не спала, жалобно хныкала, выкручивалась из рук — не давала смазывать ветряночные язвочки зеленкой. Отвлечь ее не получалось ничем. Линка психовала. Димыч был несчастному семейству и за маму, и за папу, и за доброго доктора Айболита. Лечить еще и Женькины растрепанные нервы он не нанимался. В конце концов, сам виноват. — Извини. Ты теперь как-нибудь без меня. Или мальчика своего позови. — Димочка, да ты что? Какой еще мальчик? Попытки Родионова изобразить из себя святую невинность и сыграть в игру «а был ли мальчик? может быть, мальчика-то и не было?» выглядели откровенно смешно. И грустно. Взрослый ведь дядя, сороковник уже разменял… — Тимочка или Лёнечка? Я не помню. Венечка? Санечка? Кажется, нас друг другу не представили. Мальчик стал той самой пресловутой последней каплей, наконец переполнившей чашу. Соломинкой, сломавшей хребет выносливого верблюда. Вертлявый блондинистый мальчик с блядскими глазами прирожденного массовика-затейника и ярким, зацелованно-искусанным ртом. Димыч напоролся на него, когда в очередной раз явился к своему ненаглядному без предварительного звонка. Мальчик был румян, растрепан и доволен так, что аж светился. Ну и немножко испуган. Димыч тяжелым взглядом следил, как тонкие бледные пальцы промахиваются мимо рубашечных петель. Картина Репина «Не ждали». Кажется, в спальне Родионов спешно натягивал штаны. А вот не надо было давать Димычу ключи от своей квартиры! «Моя жизнь — твоя жизнь, и только смерть разлучит нас»? Ох, Женька! — Дима? Почему ты?.. Ты ведь говорил… Димыч и впрямь не планировал в тот день в гости. Давление опять принялось скакать туда-сюда. С ним периодически случалось. На работу он кое-как таскался (а куда денешься, если сессия?), но вот субботнее свидание решительно отменил. Жизнь после рождения Ришки стала настолько напряженной, что иногда только и оставалось, что цитировать Вознесенского: «Тишины хочу, тишины!» А тут еще давление, мать его! Родионов, кстати, однажды хвастался, что ему как-то довелось пить с Вознесенским в некой компании, и что Андрюха — мужик дельный, хоть и гений — в доску свой, несмотря на определенный писательский гонор. А куда же без гонора-то в наши дни! Сожрут и не заметят. Получив известие об отмене субботне-воскресного свидания, Родионов закручинился. Предлагал отлеживаться в его берлоге — без жен и детей. Но у Родионова Димыч отлеживаться не умел. Сразу тянуло обнять, прижулькнуться, и вскоре «мы просто полежим» переходило в бурную любовную акробатику. Уж в чем в чем, а в этой сфере они с Родионовым за минувшие совместные годы изрядно поднаторели. Так что в конце концов и Женька согласился: лучше Димычу все-таки болеть дома. Только вот к вечеру Димыч от давления избавился с помощью правильной таблетки и пары часов сна (Линка благородно взяла ребенка на себя), ощутил тягу к высоким чувствам и помчался на свидание. А позвонить, идиот, забыл. Ну и напоролся в коридоре на мальчика. Мальчик под тяжелым Димычевым взглядом резво привел себя в порядок, сунул ноги в растоптанные кеды и, крикнув: «Женя, пока!», — испарился из родионовской квартиры. А Димыч остался. — Ты бы вбил в эту юную голову мысль, что при посторонних тебя надо именовать Евгением Александровичем, — заметил он, когда хозяин дома все-таки нарисовался на горизонте. — Мало ли кто еще может к тебе зайти. Ладно я — я привычный. А то ведь и вопросы возникнут. Студент? Родионов переминался с ноги на ногу и выглядел откровенно жалко. — Просто знакомый. Чего ты там себе, Дим, надумал? — Я так и понял, что просто знакомый, — отозвался Димыч. — Он очень похож на «просто знакомого». Все-таки одно дело было все эти годы подозревать, догадываться, даже знать, и совсем другое — вот так столкнуться со своим знанием нос к носу. А он-то надеялся, что после истории с Линкой они оба усвоили урок. Родионов — и верность? Ничему-то тебя, выходит, Димыч, жизнь не учит! Дурак, как есть дурак! А теперь, видать, уже и старый дурак. «Тридцать лет — ума нет…» Вон, любовника на молоденьких как раз и потянуло. Почему-то именно нежный возраст мальчика (не старше двадцати двух) стал во всем этом феерическом идиотизме последним, самым важным штрихом. — Знаешь, Женя… Я пойду. А ключики прибери. Думаю, они мне больше не пригодятся. Можно было устроить показательную истерику с мордобитием. Сочинить ультиматум. Заставить подписаться кровью. Как в том анекдоте про китайцев: «Последнее, сто первое, серьезное предупреждение». Но… Димыч вдруг почувствовал зверскую усталость. И легкость во всем теле, будто оно внезапно превратилось в пар. В пену морскую. Невеселая у них получилась сказка. Хотя какая к хренам сказка? Тридцать — это тебе не двадцать один. Старость-то — не радость… Вон, молодые стали обходить в забеге на короткие дистанции. А Боливар… Боливар не вывезет двоих, да, Женька? — Дим, ты ведь это не всерьез? Ты ведь еще вернешься? Ну вот, снова-здорово! — Сам-то веришь, что вернусь? Димыч смотрел устало, Родионов отчаянно. Впрочем, это они уже тоже, кажется, проходили.

* * *

— Ди-и-мочка! — Где ты выкопал наш адрес, пьяное чудовище? — Где-где? В пизде! — вдруг очень громко и четко выдал Родионов. — С отделом кадров надо дружить потому что. — Хороший из тебя, видать, друг… — покачал головой Димыч. — Любовник, конечно, говно, а вот друг… Слушай, Родионов, а ну ее на хрен эту постель — давай будем друзьями? «Комсомольцы! Добровольцы! Мы сильны нашей верною дружбой…» — Не хочу с тобой дружбы! — Родионов решительно рванул к Димычу, но ноги не держали, и он с грохотом обрушился на некогда шикарный, а ныне весьма потертый ковер. Буркнул с досадой себе под нос: — Судьба у меня, что ли, такая — перед тобой на карачках ползать? На шум из своей комнаты прибежала разъяренная Лина. — Вы тут телевизором никак в волейбол играете?! Совсем уже рехнулись?! Я только что ребенка уложила! Евгений Александрович, как не стыдно! Взрослый же человек! Родионов посмотрел на нее с пола дурным, плывущим взглядом. — Линочка! Солнышко! Ты чего такая сердитая? Иди сюда! Женское общество… ик!.. облагораживает! А этого хлыща гони нах! Зачем ты его вообще позвала? — Он вообще-то тут живет! — обычно мягкий и удивительно благозвучный голос Линки рассыпался чистейшим колким льдом — тем самым, знаменитым льдом озера Байкал. — Это ты зачем-то приперся и всем мешаешь. Тебя кто-нибудь звал? Ришка болеет — целый день не спала, а тут ты! Я ее битый час усыпляла! — Иришка, доченька моя! — взревел Родионов и, поднявшись с ковра, рванул к двери. — Сейчас папка тебя поцелует! К счастью, ковер имел на сей счет свое собственное мнение: очень вовремя подвернулся пылкому отцу под ноги и уронил на диван. Хорошо, что не на пол. Опять грохоту было бы… С дивана Родионов уже даже не попытался встать, затих. Видимо, героический пьяный порыв полностью исчерпал оставшиеся у него на сегодня силы. «Господи, как же я ненавижу пьяных!» — с отвращением подумал Димыч, созерцая из своего кресла этот дурацкий фарс в стиле ранних фильмов Чарли Чаплина. Только торта в рожу не хватало. — Давай выкинем его на лестничную площадку, — ласковым голосом предложила Лина. — К утру протрезвеет. Там как раз позавчера дядя Леша в аналогичном состоянии от души нассал. Еще не убирали. Димыч ярко, в красках, представил картину утреннего пробуждения Родионова — с бодуна и в луже чужой мочи — и отрицательно покачал головой. Женька, Женька… Чертов Женька! — Добрая ты… Нам еще с ним работать вместе. Пусть здесь спит. На диване. Я себе на пол одеяло кину. Одну ночь уж как-нибудь. — Может, со мной переночуешь? Места хватит. — Не хочется его без присмотра оставлять. Мало ли что еще в дурную башку взбредет. А так я за ним пригляжу. Жена щедро поделилась лишней подушкой и комковатым ватным одеялом. Димыч с благодарностью пробормотал: — Ты ангел! — и чмокнул ее в щеку. Потом пришлось попотеть, перетаскивая почти бесчувственного Родионова с дивана на кресло и обратно. Да еще и раздевать его, кашалота костлявого, до трусов. И старательно заставлять себя не смотреть на знакомое до мельчайшей родинки тело. Димыч скучал. Ужасно скучал. «Я тряпка». Наверное, поэтому с укрыванием Родионова пледом он провозился чуточку дольше, чем требовалось: подоткнул, точно своей Ришке, со всех сторон, разгладил, стряхнул несуществующие пылинки. За этим интимным действием его и застукал Родионов. — Ди-и-мочка! Иди сюда, мой хороший! Будем спать вместе. — Жень, ты пьян как последняя свинья. — А кто виноват? — глаза Родионова блеснули яростно из-под полуопущенных ржавых ресниц. И не скажешь ведь, что только что валялся бесчувственным полешком. — Ты! Это все ты!.. Сука… Ты меня бросил! Ты меня предал! Отказался от меня!.. Димыч мог бы поспорить на тему кто от кого тут отказался, но не видел в споре никакого смысла. Руки Родионова тряслись, делая жалкие попытки ухватить его за рубашку и хорошенько тряхнуть, но каждый раз соскальзывали. Наконец Димычу все это надоело, и он отстранился. — Спи, Жень. Тебе завтра стыдно будет. — А ты у нас, значит, самый правильный? Высоконравственный? Осуждаешь меня, да? А я, может, не могу один быть! Не умею, блядь! А тебя все нет и нет! То жене нужно помочь, то ребенок болеет! Мы с тобой месяцами не видимся! — Ну… На работе же видимся, — Димыч раскатал по полу одеяло, встряхнул за уголки подушку. — Мне, знаешь, тоже нелегко. Но я тебе не изменяю. — Еще бы! — физиономия Родионова скривилась в некрасивой гримасе. — У тебя нынче для всяких… нужд супруга имеется! Здрасте, приехали! Вот Линка посмеялась бы! Хохотала бы, небось, до упада! — Жень, ну я же тебе объяснял уже много раз: мы с Линой только друзья. Даже спим в соседних комнатах. А для всего остального… — Димыч так и не научился внятно использовать терминологию по поводу этого «всего остального», а еще филолог! — …для всего остального у меня есть ты. И больше никого. Столько лет, Женька, — представляешь? — никого, кроме тебя. Наконец-то простыня легла относительно ровно, а то замаешься потом раскручивать. Он сейчас в очередной раз, рассыропившись, вывернул перед этой пьяной образиной душу. Зачем? Наверное, алкогольными парами надышался. Вот припомнит ему Родионов завтра этакие душещипательные откровения — и придется отвечать за свои слова. Возвращаться и прощать. Хотя… Будто бы у него имелся на сей счет какой-то иной вариант. Возвращаться и прощать… — Жень? Родионов спал, закрыв глаза и совсем по-детски подложив под бородатую щеку ладонь. Спал и похрапывал, скотина, душевнейшим образом. Такой родной, такой свой, несмотря ни на что. Профессор Родионов. Женька.

* * *

Дрых Димыч будто сурок. Как вырубился под утро, глядя на храпящего на диване Родионова, так и проснулся утром, в одиннадцать — с отлежанным ухом и гудящей головой. Старик-стариком. Хорошо, что не зима, и от балкона не тянуло холодом. На кухне Линка, положив перед собой так и не открытый журнал «Новый мир», медитировала над чашкой остывшего чая. Тут же, на столе, среди грязной посуды и хлебных крошек, ребенок что-то увлеченно рисовал в альбоме цветными карандашами. — А где Родионов? — поинтересовался Димыч, разглядывая эту идиллию. — Ушел, — равнодушно откликнулась жена. — Как Ришка в шесть часов завопила, так и этот подорвался. Умываться, завтракать не стал, буркнул что-то благодарное и слинял. На трезвую голову на ребенка своего посмотреть даже и не пытался! А мог бы, между прочим! Его ведь ребенок! Вчера орал, гнида: «Иришка, доченька моя!» И про папку что-то, — равнодушие сделало ручкой и исчезло за горизонтом. Димыч подошел поближе, погладил Линку по взлохмаченной макушке, сказал успокаивающе: — Да ну тебя! Какое Родионов имеет отношение к Ришке? Так, спермоносец. Я — отец, ты — мать, у нас семья. Про то в паспортах написано. И в Ришкином свидетельстве о рождении. Документы не врут — спроси кого хочешь. Линка шмыгнула носом. — Долго вчера сидели? — До опупения. Пьяный Родионов… Фиг заткнешь. — А чего приходил-то? — Линка живо сварганила Димычу пару бутербродов, отложила их на блюдце, затем выбралась из-за стола и принялась наводить порядок: грязную посуду — в раковину, хлеб — в хлебницу, масло — в холодильник. Крошки смахнула тряпкой и улыбнулась вполне удовлетворенно. Ребенок на всю эту бурную хозяйственную деятельность даже ухом не повел, продолжая рисовать. Водилось за Ришкой такое: выдай ей карандаши с бумагой — и живи спокойно. Ничего не видит, ничего не слышит. Даже на появление обожаемого папочки никак не среагировала — рисунок важнее. «Леонардо растет!» — смеялся Димыч. — «Типун тебе на язык! — отзывалась Линка. — Хватит нам в семье творческих личностей. Еще, не дай бог, книжки читать начнет…» — Видела я Родионова пьяным, но чтобы до такой степени… — Статью у него в «Дружбу народов» по Мандельштаму и Армении завернули. — (Был такой факт. Правда, давно.) — Сказали, идеологически неактуально. Вот Родионов и слетел с катушек. Эго у него — сама знаешь. Импровизировал Димыч — как дышал: легко и непринужденно. Лишь бы не озвучивать правду. Правду в их случае никак нельзя было назвать штукой пользительной для здоровья. — А что, он еще и по Мандельштаму специалист? — в голосе Лины вновь появилось равнодушие, ставшее уже почти привычным, когда речь заходила о Родионове. — По кому только он не специалист! — хмыкнул Димыч. — Шутка ли! Самый молодой доктор наук среди гуманитарных специальностей! А тут ему — в нос. «Неактуально». Нужно было писать по Симонову. Это актуально всегда. — Симонов — хороший поэт. — Да кто же спорит! — Папа! Смотли, какой я цветочек налисовала! Буква «эр» все еще давалась ребенку не очень, но лиха беда начало! Учиться произносить «эр» правильно — долгое и серьезное дело. Это вам не статьи в «Дружбу народов» кропать.

* * *

— Димочка, извините, но вы не в курсе, что происходит с Евгением Александровичем? — А что с ним происходит? — Ну… Почему-то мне кажется, что в последнее время с ним что-то совсем не так. Завкафедрой, милейшая Майя Степановна, не была ни стервой, ни сплетницей, и уж если поведение Родионова встревожило ее настолько, что она обратилась за разъяснениями к Димычу, значит, с Женькой и впрямь было что-то решительно «не так». — Устает, наверное, Майя Степановна. Работы много. Дипломников, вон, себе набрал. В аспирантуре лекции читает. Статьи пишет… «Ага. В журнал «Дружба народов». И все про Мандельштама». — Отдохнет — и все наладится. — Дай-то бог, Димочка. Дай бог! Похоже, Майю Степановну он не убедил. Да и можно ли выглядеть убедительно, если сам ни на копейку не веришь в то, что говоришь. Работа у Родионова, как же! Отдохнет он, само собой! Пил Женька. И чем дальше — тем хуже. Раньше хотя бы раз в месяц по серьезному поводу случалось, потом — по выходным, а сейчас — практически каждый день. И никакие уговоры не помогали. — Дим, так это же так, для поднятия настроения. Когда кому глоток-другой мешал? И для сердца, говорят, полезно. — Для сердца красное сухое полезно, — бурчал в ответ Димыч. — В небольших количествах. А ты водку да коньяк глушишь. — Фу, Дмитрий! Что за слова?! «Глушишь»! Не глушу, а употребляю в качестве тонизирующего. И чувствую себя молодцом. Придешь ко мне в субботу с ночевой? — Приду, куда я денусь! При Димыче Родионов старался держаться — не пил. Но зато после его ухода… В понедельник, во всяком случае, вид имел нездоровый и помятый и не раз тайно прикладывался к понтовой серебряной фляжке, которую ему на день рождения презентовал пару лет назад Артурчик. Димыч даже думал под каким-нибудь благовидным предлогом на время полностью перебраться к Родионову, но дальше рассуждений на эту тему так и не зашел. И идиоту было ясно: вместе им не ужиться. Особенно теперь. Родионов стал резкий, обидчивый, дерганый. На любую мелочь взрывался, точно фугас. — С каких это пор ты мне в няньки заделался? У тебя теперь собственное дите есть — иди и воспитывай! И Димыч шел. А потом возвращался. Существовать без Родионова он, как выяснилось, так и не научился. Обижаться на него — тоже. Просто обнаруживал себя внезапно у Родионова в квартире, а потом — у него же в постели. Правда, в постели все тоже было не весело. Словно Родионов боялся не успеть, не смочь. Куда делись те изощренные, медленные, томные ласки, которые так любил Димыч, заводившие его до натуральных фейерверков внутри черепа? Куда делся искрящий огненным безумием любовник, под которым, казалось, при каждом движении должен был дымиться диван? Димыч так точно дымился. И вспыхивал. И сгорал. А нынче они словно выполняли одобренный партией план. Или обязательную программу на соревнованиях по фигурному катанию. «Сначала — сверху, потом — на боку, а теперь — прогнись, и-и-и… Финиш!» Если к финишу не удавалось прийти в сроки, поставленные Родионовым самим себе — выходило слишком быстро или слишком долго — то Женька злился, становился мрачен, как туча, сбегал на кухню курить, и общество Димыча в такие минуты делалось ему практически непереносимо. А уж если у него вдруг в самый ответственный момент падало (случалось теперь и такое), то Димыч поспешно собирал манатки и уматывал в Теплый Стан. Свидетелей своего фиаско Родионов не терпел. Зато если находил на него вдруг кураж, то тут он мог долго, агрессивно, без подготовки и без остановки. И мнение Димыча на сей счет никого не волновало, равно как и самочувствие его пострадавшей в процессе задницы. Правда, после Родионов был обычно добрым и ласковым: ворковал, обнимал, целовал, разве что не вылизывал, точно кошка — котенка. «Димочка… Димочка… Мальчик мой…» Какой дурак сказал: «Мы в ответе за тех, кого приручили?» Порой Димычу хотелось плюнуть на все и смотаться в Африку. Или куда-нибудь в Гималаи. На Северный полюс. Или на Южный. Только от себя фиг убежишь. Да и не только Родионов его здесь держал. Линка та же. И Ришка. Семья. За минувшие годы он как-то привык к ним, сросся. Взял на себя ответственность за этих двух девочек — и тащил в меру своих сил. А сил в нем оказалось вполне довольно и на семью, и на любовника. Вот такой пердимонокль, господа!

* * *

— Дим, Димочка, что с тобой? На тебе лица нет! — Линку в больницу увезли. — Случилось чего? Еще бы чуть-чуть участия в голосе, Женя! — Рожает. Неделю не доходила. Это сильно плохо или ничего? — Откуда мне знать, я не врач. Димыч как-то не думал даже, что станет этак основательно сходить с ума. В конце концов, и Линка ему жена практически фиктивная, и ребенок не его, а Родионова. Только вот родному отцу в этот момент было глубоко плевать, что там с ребенком, а Димыч чуть не рехнулся от беспокойства. — А зачем ко мне приперся? У себя ждал бы, когда сообщат. Есть в больнице кто, чтобы позвонили? — Есть. Я санитарке пятьдесят рублей сунул. Обещала отзвониться. — Полтинник за звонок? Да ты Ротшильд хренов, дорогой товарищ! — Жень, мне знать важно, понимаешь? Я до завтра не дотяну. — Понимаю, понимаю, не психуй. А у меня-то что делаешь? Сидел бы дома, телефон гипнотизировал. — Я там один свихнусь. Я ей твой записал, чтоб сюда звонила. — А-а-а… Так тебя отвлечь надо? Это я могу. — Женька!.. — Иди сюда, мой хороший, мой красивый мальчик, иди… Телефон зазвонил в пять утра, когда Димыч с Женей спали, переплетясь руками и ногами. — Дочка, — сказал обалдевший и как-то враз проснувшийся Димыч и сполз по стенке возле телефона. — Двенадцать часов шли роды. Двенадцать, Жень, это много или мало? — Да откуда ж я знаю? Ну что, выпьем? С пополнением в семье, папаша! Димыч спорить не стал. Папаша и папаша. Не Родионова же в отцы записывать. И Линку из роддома встречал тоже он — с гвоздиками и розовым, отделанным шитьем конвертом с розовой же ленточкой. Девочка! Ришка! В такси водитель поглядывал с одобрением. А то как же! Настоящий мужик — дите родил! Линка улыбалась счастливо и устало и все норовила прикорнуть у Димыча на плече. Дома в первый день по прибытии девочка вела себя просто идеально: спала и ела. А если плакала, то совсем чуть-чуть. Димыч даже грешным делом подумал, что страшные истории про вечно орущих младенцев — это такой обязательный родительский фольклор, чтобы внушить окружающим, насколько тяжелый и благородный труд — дети. Вечером Димыч осторожно спросил у попивавшей некрепкий чай без сахара, но с молоком Лины: как прошли роды? Та попыталась легкомысленно отшутиться: — Да знаешь, я думала, будет хуже. Хотя, если честно, простенькое кольцо на пальце и почетное звание «везучей стервы, которой удалось захомутать Димку Горского — самого перспективного парня филфака» того не стоят. — И помолчав, добавила уже серьезно: — Вряд ли я решусь на такое еще раз. Больно было просто адски. И долго. И страшно. Хорошо, что уже все кончилось. Димыч мог только кивнуть: «Хорошо». А назавтра разверзся ад. Ребенок орал, Линка плакала, Димыч разрывался между работой, стиркой и гулянием с младенцем. Участковый педиатр со спокойствием, достойным какого-нибудь буддийского монаха, обронила, почти не разжимая губ: — И что вы хотите, молодой человек? Вас бы вытащили насильно оттуда, где вам было тепло, хорошо и уютно, и кинули в большой, холодный и страшный мир. Вы бы тоже орали не переставая. Причем, подозреваю, орали бы куда громче. У нее еще кишечник нормально не настроился работать, и головушка от внутричерепного болит. Помогать ребенку надо — и все пройдет. — А как понять, что там болит? — оторопел от такого напора Димыч. Линка стояла рядом с пеленальным столиком, на котором заходился протестующими воплями младенец, и теребила в руках очередной марлевый подгузник. И на нее было страшно смотреть. — Если головку запрокидывает — значит, голова. Внутричерепное. Будете давать вот эти капельки. Если ножки к животу подтягивает — кишечник. Укропную водичку ей давайте. Или пеленочку утюжком прогладьте, сверните в несколько раз и к животику приложите — как грелку. Должно полегчать. Ну и еще… — Димыч только успевал конспектировать. Надо сказать, впоследствии эта студенческая привычка записывать все и вся на случай «вдруг пригодится» очень облегчила им всем жизнь. А врач им попалась просто замечательная! Но про врача они поняли не сразу. — И пеленать поплотнее старайтесь. — Поплотнее — это как? — В армии были, папаша? Димычу аж захотелось вытянуться по стойке смирно. — Ракетные войска. — Замечательно! Помните, как портянку наматывать? Вот и ребенка так же. Она если ручки вытащить исхитрится, сама же их и испугается. Или поцарапается. В этом возрасте ноготки быстро растут и острые — как кошачьи когти. А запеленали плотненько — тут вам покой и дисциплина. Помня жуткий рассказ Родионова о его сестре, Димыч в первый год с дочкой носился как с писаной торбой. Обошел всех специалистов, способных проверить младенца насчет нехорошей наследственности, вытребовал направления на все необходимые анализы и обследования. Линка, уставшая от Димычевой суеты, возмущалась: — Чего ты вздрагиваешь на ровном месте? Растет, развивается как по учебнику. Ни малейших отклонений. Замечательная девка у нас! Говорят, обычно молодые мамочки по любому поводу волну гонят, а у нас эвон — папаня малахольный! Димыч только отмахивался. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Дескать, мы про биологического отца ни черта не знаем, вдруг он что-то от нас скрывает? Делиться направо и налево родионовскими тайнами он не желал. Зато, когда врачи все-таки вынесли окончательный вердикт: «Нормальный, здоровый ребенок, прекращайте суетиться, папаша!» — отправился к Женьке. И уж с Женькой-то они отпраздновали так отпраздновали! Натуральный медовый месяц в один день себе организовали. Сутки не покидали дивана — разве что на перекус. Родионов, конечно, интересовался, с чего вдруг этакие испанские страсти, да только Димыч ему ничего объяснять не стал. «Просто так. Хочется праздника». Линка потом ругалась: — Я думала, ты нас насовсем бросил! Мог бы хоть предупредить! А Димыч только лыбился как идиот: — Прости.

* * *

На празднование факультетского Нового года Лина не пошла — Ришку оставить было решительно не с кем. Все бабушки-дедушки по другим городам. Вот на каникулы можно будет к Горским в гости рвануть. А пока гуляли по очереди. Сначала Димыч — на университетской пьянке, потом Линка — с подружками. Димыч, конечно, подозревал, что у драгоценной супруги периодически свидания не только с подругами образовывались, но никаких собственнических чувств по этому поводу не проявлял. Счастлива жена — и слава богу! О праве на свободу личной жизни они еще перед свадьбой договорились, и с тех пор свято договоренность блюли. Захочет замуж за свою новую любовь — Димыч ее первым поддержит. А пока хоть и порознь — да праздники! Родионов в роли бессменного Деда Мороза был хорош и румян. А еще как-то слишком уж весел. Не иначе где-то стояла заныканная и ополовиненная в одно рыло бутылка шампанского. Димыч отвечал за конкурсы и тоже не скучал. Скучать было некогда. А тут еще кафедральные дамы затеяли танцевать танго. Старенький проигрыватель-чемоданчик «Юность-301» надсадно хрипел и сипел, но для танго это оказалось совсем не помехой, и мужики шли буквально нарасхват. Димыч внезапно обнаружил в себе гибкость, о которой ранее не подозревал, и какое-никакое чувство ритма, а Родионов, несмотря на неуклюжий дедморозовский костюм, и вовсе был бесподобен. «Я бы душу продал, только бы станцевать с тобой!» — Димочка, ну почему ты уже женат! — горько пропыхтела Майя Степановна, когда Димыч после окончания танца галантно препроводил ее к накрытым бумажными скатертями партам, где можно было не только передохнуть, но и выпить, чего бог послал, и закусить, скажем, конфетами или мандаринками. — Та-акой мужчина! — Что ж вы так долго собирались, Майя Степановна? Теперь — увы! Но не печальтесь: у нас вон Евгений Александрович в холостяках ходит! — Эх, Евгений Александрович — скользкий как угорь. Его не поймать! Димыч одобрительно хохотнул над начальственной шуткой и стрельнул глазами в Евгения Александровича. Тот, размахивая руками, что-то обсуждал с доцентом Долинским и время от времени увлеченно дергал себя за накладную дедморозовскую бороду. «Хочу тебя!» — просигналил ему глазами Димыч и стал ждать. Нет, вот говорят же люди, что мысль материальна! Ау, Женька! — Дмитрий, вы чего? У вас несварение желудка? Гад! И чувство юмора у него… гадское! Хотя услышал ведь? Бросил своего Долинского и подошел. Танго там или не танго, а какую-нибудь незапертую кафедру в дальнем конце коридора они ведь могут оприходовать не по назначению? Целоваться тянет — просто жуть как! И не только целоваться. Димыч, кстати, вполне готов к труду и обороне. И даже клизмой перед выходом из дома успел воспользоваться. У каждого своя манера собираться на праздник: кто-то рубашки наглаживает и новый галстук пытается завертеть элегантным узлом, а у кого-то джентльменский набор — клизма, растяжка, смазка. Зато никаких неприятных неожиданностей. Все-таки знал его Родионов, будто тщательно прочитанную и изученную книгу — от корки до корки. Любил и умел товарищ работать с первоисточниками! — Дмитрий, мне очень жаль отнимать вас у наших милых дам, но не прогуляетесь ли вы со мной до кафедры? У меня там для вас небольшой новогодний презент. Когда еще свидимся? — Разумеется, Евгений Александрович! — открыто и доброжелательно улыбнулся ему Димыч. — И у меня для вас тоже. Кажется, от подобных намеков Родионов весь подобрался и стиснул в глубоких карманах кулаки. Думай теперь, Женечка, думай! Представляй в деталях то, что в силах тебе подкинуть твое богатое воображение! Родионов руки вытащил и потянул накладную бороду. Ага! Жарко? То ли еще будет! В коридоре, пустом и особенно темном после сияющей и переливающейся новогодними огнями аудитории (кто-то приволок из дома гирлянду), Женька позволил себе небрежно — исключительно по-дружески! — приобнять Димыча за талию. Того будто даже тряхнуло. Как давно они не были вместе, как давно! Недели три, кажется? Проклятая жизнь! Зато сегодня, после окончания гуляний, можно будет двинуть к Женьке и там от души проводить уходящий… — Дим, зайдем на минутку на кафедру? Я там ключи от четыреста второй оставил. — Запасливый у нас Дед Мороз! — счастливо хмыкнул Димыч. — Все-то у него в наличии: и подарки, и ключи. — Ну, подарочек для тебя у меня совершенно точно — всегда с собой! — пошло хохотнул Родионов, мимоходом оглаживая Димычев зад. — И то чертовски правильно! — отозвался Димыч. Хотелось смеяться и петь. И совершать какие-нибудь непотребства. — Жень, давай потанцуем. — Прямо здесь? — Прямо. — Так музыки-то нет. — А я напою. Только ты свои одежки сними, а то их как-то слишком много. И бороду. Мне твоя собственная борода гораздо больше нравится. — А еще что тебе во мне нравится? — вкрадчиво шепнул ему на ухо Родионов, враз избавляясь и от тяжелого голубого тулупа, и от опушенного искусственным мехом колпака. Сверху легли длинная белая борода и шитый серебром кушак. Костюм у Деда был роскошный. Он в нем каждый год объезжал с поздравлениями и подарками преподавательских детей. Еще никто не ушел обиженным. — Твоя скромность, — отшутился Димыч и облизал его взглядом. — Ну, — развел руки улыбающийся Родионов. — Так пойдет? На нем были строгие черные брюки и темно-бордовая сильно измявшаяся за вечер рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. Димыч тяжело сглотнул. — Как по мне, так даже слишком. — Будем танцевать? — голос Родионова понизился до шепота и наполнился интимной хрипотцой. — Всенепременно! — Димыч откашлялся, приготовившись петь, и вздрогнул от прокатившегося по всему телу волной жара, когда уверенная и твердая рука Родионова легла к нему на талию. — Я опять за даму? — В следующий раз можем поменяться. — Черт! Ты меня с ума сведешь! — Так и задумывалось, — объятия Родионова стали еще тесней. — Петь-то будешь, или ты испугался? — Нет уж! — под жадным взглядом Родионова Димыч облизал губы и даже не запел, а как-то тихо захрипел: — Утомленное солнце… Черт! Сейчас. Утомленное солнце Нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, Что нет любви. И немного взгрустнулось Без тоски, без печали. В этот час прозвучали Слова твои… Расстаемся, я не стану злиться… Виноваты в этом ты и я… Утомленное солнце… Танцевать с Родионовым оказалось еще лучше, чем он это себе воображал. Никогда еще Димыч не чувствовал себя настолько легким и настолько желанным. «Красивый. Какой же ты красивый!» — шептал ему в ухо Родионов и кружил, кружил… Прижимал-вжимал-отталкивал-притягивал… К концу Димычу сделалось уже совсем невмоготу: так бы и отдался Женьке в темном коридоре. У стенки или, скажем, на подоконнике. Подоконники тут были широкие, солидные. — Пойдем уже, — вздохнул, отпуская его, Родионов, когда танец все же закончился — как положено: привлечь к себе, притиснуться бедрами, усадить в глубокий выпад и опрокинуть партнершу (то есть партнера) назад. Ни с кем другим, разумеется, Димыч на подобную травмоопасную штуку не решился бы, но это был Женька, его Родионов. А Родионову он доверял всегда: абсолютно и полностью. Родионов не уронит, удержит. И Родионов удержал. Спина не пострадала, зато в штанах уже было тесно почти до боли. — Жень, если ты не хочешь, чтобы я кончил от одних танцевальных па, придется поторопиться. — Стой здесь, я быстро! — строго велел Родионов, подхватил с пола шмотки и побежал, а Димыч остался, для успокоения глядя в окно. В груди заполошно и счастливо колотилось сердце. Мир ощущался точно так же, как когда-то давно, их первой осенью, когда они, будто сумасшедшие, целовались в колхозе за разваливающимся сараем. На улице сыпался снег и горели фонари. Дыхание успело прийти в норму, а сердце перестать бешено стучать. Родионов все не возвращался. «Ключ он там потерял, что ли?» — недовольно подумал Димыч и двинулся на кафедру. Придется, видимо, помочь старшему товарищу в его непростых поисках. Света на кафедре не было. И Родионова тоже не было. «Как он мимо меня проскользнул-то?» — Женя! Женька, ты где? Я тебя заждался! Под пальцами щелкнула клавиша выключателя, и Димыч увидел. Увидел, но не поверил: Родионов лежал на полу, в узком проходе между столами, неловко подвернув ногу, глядя широко открытыми глазами в потолок. И, кажется, не дышал. — Женя… — испуганно проскулил Димыч, бросаясь к нему, и попытался нащупать пульс. Пульса не было. — Женечка! Женя! Женя! Искусственное дыхание? Как его делать-то, ёб твою мать?! — Дима, что у вас здесь?.. — Майя Степановна, Жене плохо! Нужно скорую! Срочно! Завкафедрой осторожно опустилась рядом с ним на колени, заглянула Родионову в лицо, прижала пальцы к шее, потом к тому месту на оголившемся под обшлагом красной (нет! бордовой! этот цвет называется бордовый!) рубашки запястье, где принято щупать пульс, покачала головой. — Скорая уже не поможет, Дима. Мы ее, конечно, вызовем. И милицию. Но… Просто, чтобы констатировать… Все кончено. Эта глупая, пустая, какая-то отвратительно книжная фраза ударила Димыча, точно выстрел, прямо между бровей. Он упал на мертвое, как ему только что объяснили, то есть совершенно мертвое тело Родионова — Жени! Жени! его Жени! — и завыл.