Семнадцать мгновений лета

* * *

Зеркало в ванной комнате отеля было небольшое, круглое и совершенно безжалостное. Обычно такие зеркала обитают в примерочных и парикмахерских. Глядя в них, просто невозможно удержаться от презрительной гримасы: что за урод! Морщины, будто у черепахи, седина так и лезет в глаза, несмотря на нейтральный серовато-русый цвет коротко стриженных волос. Ничего, в общем, нового. Но здесь, посреди перекрестной сини отражающих друг друга неба и моря, в белом, уютном, почти семейном отельчике, встретить подобное отношение к себе почему-то казалось настоящим предательством. Димыч с отвращением поскреб щеку одноразовым станком. Хоть брейся, хоть нет – краше все одно не станешь. Правда, за небритую рожу обязательно прилетит от Кита. У него, понимаешь ли, кожа нежная, склонная к раздражению, целоваться с ершиком для мытья бутылок он не нанимался. Так и говорил, мерзавец: с ершиком для мытья бутылок! Ладно хоть, бутылок, а не унитаза! В последнее время Кит как-то вдруг повзрослел, заматерел, обрел некую вальяжность. Раньше, помнится, Димыч его устраивал в любом агрегатном состоянии и любой степени небритости. А теперь – вот оно что! – и кожа сделалась нежная, и привычка к шикарной жизни откуда ни возьмись образовалась. Это Кит настоял, чтобы они поехали в Грецию. Димыча вполне устроило бы Черное море. Или даже Питер. На что отпускных хватит. А Киту в его дурную башку втемяшилось: настоящее море – только здесь. Холмная Фтия, Эллада, славная жен красотою… Димыч благоразумно сдался на милость победителя – кто деньги платит, тот и музыку заказывает. Он и с деньгами не стал упираться, качать права и доказывать собственную самцовость. Кит сказал: «Послушай, мне это правда нужно» — и Димыч кивнул. Кита он умел читать лучше, чем все книги на свете. И всегда знал, когда всерьез, а когда – очередная литературная трагедь и ветер в заднице. В этот раз все вышло – серьезнее не бывает. — Дим, мне надо уехать. Срочно. Подкинешь на билет туда-сюда? — «Туда-сюда» — это куда? – осторожно поинтересовался Димыч. — Домой надо съездить. В отчий край Зажопинск. Срочно. Родной город Кита всегда именовался одинаково – Зажопинск. И никак иначе. Димыч и не пытался выведать более точные координаты, оставляя за мальчиком право на тайну личной жизни. Надо будет — сам скажет. Или не скажет. Какая разница? Выглядел нынче Кит неважно – словно нахохлившийся под мокрым снегом воробей. Снег и вправду валил хлопьями с самого утра: тяжелый, серый, готовый, едва коснувшись земли, мгновенно превратиться в грязь – милые радости современной зимы, но, увы, к настроению Кита на сей раз капризы погоды явно не имели ни малейшего отношения. — Случилось что? — Ничего особенного. Так дашь денег? У меня – голяк. У Кита вечно был голяк. Нормальное, можно сказать, явление. После окончания универа на кафедре он не остался, хоть Димыч его и уговаривал: кандидатская, в перспективе – докторская, доцент, профессор. Кит только отмахнулся: — Меня это не интересует. Лучше сам защищайся побыстрей. Думаю, одного доктора-профессора в нашей койке хватит за глаза. А я поищу себя, пока возраст позволяет. Прокормишь ведь? Димыч кивнул: разумеется, прокормлю. Впрочем, это не значило, что молодой любовник основательно уселся на его жилистой шее и свесил ножки. Совсем уж без работы Кит никогда не оставался. То сторожем подвизался в детском садике, то охранником в магазине, а нынче даже оказался на должности осветителя в местном театре Музкомедии. Хотел, по его собственному признанию, в Драму, но там все вакансии были заняты. — Осветитель – это, конечно, ерунда. Но тоже дело полезное. Я потом в помрежи постараюсь пролезть. У главного – характер говенный, рядом с ним долго не живут. — А ты выживешь? – посмеивался над его горячностью Димыч. — А то! Я живучий. И упорный. Про упорство Димыч помнил еще со времен Осады. Еще бы! Охмурить, приручить и соблазнить собственного препода всего за какой-то жалкий год! И ведь шанса на побег не дал, сученыш! Впрочем, даже сейчас, спустя почти шесть лет, Димыч вовсе не чувствовал себя проигравшим. Совсем наоборот. Надо думать, и зловредный Главный скоро станет есть у Кита с руки и преданно заглядывать тому в глаза. А там и пьесу его поставит. Если Кит, конечно, снизойдет до жанра легковесного мюзикла. Главное, что все эти годы занимало Кита — творчество. Кит не просто кропал на досуге пьески — он этим жил. Не полагался на неверное вдохновение — работал как проклятый, каждую свободную минуту старательно тратя на то, что сам же легкомысленно именовал «бумагомаранием». Окунался с головой в писанину посреди лекции, сидя на первой парте, перед самым носом изумленного преподавателя; во время студенческой пьянки — на любой подвернувшейся поверхности или же собственном колене; после пары туров буйного секса с Димычем, в пахнущей потом и спермой развороченной постели: «Я тут еще немножечко… Ты спи». Димыч не спал — глядел исподтишка. Мог бы и прямо глядеть — в упор, Кит бы все равно ничего не заметил. Иногда очередная мысль приходила ему за едой. Или в ду́ше. На улице. В поезде. На пляже. Димыч знал об этой особенности Мыльникова и при любой возможности дарил ему удобные ручки и разнообразные блокноты. Таким дурацким подаркам Кит радовался как ребенок. Солидным «командирским» часам или теплому пушистому свитеру — весьма умеренно, скорее из вежливости. А вот книги по драматургии и копеечные канцтовары шли на ура. Короче говоря, заподозрить Кита в меркантильности было совершенно немыслимо. Так что на просьбу ссудить некоторую сумму на срочную поездку в родные края Димыч только плечами пожал и полез в комод — за заначкой, спрятанной, согласно еще маминым заветам, за стопкой чистых трусов. На самом деле Димыч копил на автомобиль. Появилась у него в последние годы такая странная мечта. Всю жизнь прожил без колес — и вдруг на тебе! Захотелось. Потому что с Никитой можно было бы сесть и поехать — вдвоем, куда глаза глядят. И не думать, что скажут про них, люди. Статью, конечно, уже лет с десять назад отменили, но… но… но… Копились деньги медленно. Не такая, как выяснилось, огромная была зарплата у вузовского преподавателя, чтобы с нее еще и автомобили покупать. Спасибо, хоть задерживать наконец перестали. Но кое-что за трусами скопиться уже успело. Димыч выдал Киту, сколько тот просил, а потом еще и сверху чуток накинул — на всякий пожарный. — Чтобы питался не одним «Дошираком»! Кит благодарно хмыкнул. У него имелся совершенно потрясающий диапазон хмыков: горький хмык, грустный, ехидный, задумчивый, радостный, нежный, восторженный… Вот, даже, как выяснилось, благодарный. — «Доширак» в наши дни, дорогой Дмитрий Степанович, это роскошь, доступная не всем! Есть и поскромнее варианты. — Ага, поскромнее! Планируешь сидеть на хлебе и воде? Чтобы я потом об твои мослы всю дорогу ушибался? — Можно подумать, сам ты у нас — плюшка-пампушка! С тем и уехал, не пообещав звонить. Кит никогда не звонил, если им с Димычем случалось оказываться в разных городах, считал межгород недопустимым транжирством денег. Димычу пришлось смириться. Тем более, что чаще по другим городам мотался все-таки он: как только жизнь в разваливающейся на куски стране стала потихоньку налаживаться, восстала, как феникс из пепла, и научная жизнь: конференции, публикации, плюс — музейные практики со студентами и чтение лекций в филиалах. Кит, «карауливший» во время отлучек хозяина димычеву квартиру, трубку принципиально не брал. «Еще я в чужом доме к телефону не подходил! Да ты там и разоришься, если мы болтать начнем. Сам знаешь, мне только волю дай!» Димыч знал. Намолчавшийся без него Кит в первые дни после встречи превращался в тот самый фонтан из бессмертного афоризма Козьмы Пруткова, который, конечно, следует заткнуть, но фиг он тебе дастся. Говорил, говорил, говорил. Трахался — а потом говорил. (Хорошо хоть после, а не вместо.) Спал мало, «вполглаза», а просыпаясь начинал рассказывать. И за столом не умолкал ни на секунду. Димыч и не пытался заставить его замолчать. Кит даже самую банальную мысль исхитрялся изложить так, что она звучала небанально. Димыч ему в этом тайно завидовал и открыто наслаждался своей причастностью к таинству. Скорее всего, он просто был по самые уши, как глупая восьмиклассница, влюблен в Никиту Мыльникова. А уж когда сам Кит возвращался «из дальних странствий»!.. — Нет, ты представляешь! Я к нему — со всей душой, а он мне — руку на коленку! А ладошка мягонькая, влажненькая, противненькая! А еще знаменитый драматург называется! — Думаю, ты просто не так понял. Вся московская тусовка в курсе, что Петровский — знатный бабник. Женат был раз десять — и все на красавицах-актрисах. Детей у него — целый полк. — Экий ты наивный, Димочка! Не в детях счастье. А в разнообразии! С чего бы иначе ему во время семинара свои руки по моим коленкам многозначительно раскладывать и елозить ими, будто бы невзначай, туда-сюда? — Да может, он чисто по-дружески? Или по-отечески? Кит опасно сверкнул глазами. Когда он так делал, Димычу хотелось взять в руки гитару, ударить по струнам и страстно взреветь (не в такт, зато от души!): Очи черны-ы-ыя! Очи жгучи-и-ия! Очи страстны-ы-ыя! И прекрасны-ы-ыя! Как люблю я вас! Как боюсь я вас!.. И далее — по тексту. Такой вот властью над организмом Дмитрия Степановича Горского обладали глаза Кита. Цыганские глаза. Роковая погибель. — Понял, глупость сморозил. Ты у нас – звезда, и все тебя вожделеют. Даже умничка Петровский. Ну а ты что? Дал ему по морде или просто дал? Не то чтобы Димыч всерьез сомневался в Никитиной верности, но иногда у него словно бес появлялся за левым плечом — и шептал, шептал… В конце концов, Кит отчаянно рвался в звезды отечественной драматургии, а такой человек-легенда, как Петровский, был вполне в силах ему на этом пути подмогнуть: оказать всемерную поддержку начинающему таланту, познакомить с нужными людьми, промолвить пару ласковых представителям СМИ. Нынче любят молодых и борзых, и скользкое слово «протеже» уже никого не смущает. Брови Кита сошлись к переносице. Сейчас он не играл — на самом деле был зол. По внутренностям Димыча прошелся ментоловый холодок. — Руку Петровского я просто со всем моим уважением с себя спихнул. И он понял. А вот тебе могу и по морде. — Прости. Прощение после того разговора Димыч вымаливал старательно и долго, стоя перед обиженной стороной на коленях. Потом ему столь же долго и старательно демонстрировали, что он прощен. А потом разговор о семинаре под руководством «самого» Петровского продолжился как ни в чем не бывало. И речь при этом шла, на удивление, только о пьесах. В другой раз Кита унесло в Екатеринбург на Международный конкурс молодых драматургов «Евразия». — Эх, какой роскошный мужик — Коля Коляда! — распинался Мыльников по приезде, многозначительно кося на Димыча своим бесовским глазом. — Гений! Вот те крест — гений! Так бы и остался с ним жить-поживать да добра наживать! Иногда в минуты восторга Мыльникова показательно волокло в этакий исконно-посконный стиль. — Ну и остался бы… — злобно шипел в ответ Димыч. Подобные разговоры, даже в шутливом тоне, его раздражали просто невзъебенно. — Екатеринбург — город большой. Нашлось бы и для тебя местечко. — Так, понимаешь, Коля же, хоть и роскошный мужик — ни разу не гей. И даже не би. Уж я намекал-намекал. — Надо было намекать поактивнее. У тебя, при должном старании, насколько мне известно, любой, пусть и самый натуральный мужик резко поголубеет. — А этот — ни в одном глазу. Кремень! — Ты ему руку-то хоть на коленку клал? — Еще бы, даже сам, целиком, всей своей распрекрасной тушкой уселся. Так у него не встало, представляешь? Чтобы на вот эту роскошную задницу — и не встало? А я от души на нем поерзал, будь уверен! — Кит вскочил со стула, на котором сидел, беспечно болтая босой ногой и поглощая поздний завтрак. Проснулись к полудню, ибо ночь после возвращения блудного Кита была отдана отнюдь не сну. Зато теперь Димыч имел прелестную возможность любоваться практически обнаженной Мыльниковской задницей, обтянутой тонкой тканью вызывающе-белых трусов. — Не встало. Представляешь? Димыч покачал головой. — Не представляю. У него самого даже после нынешних ночных подвигов никаких проблем с подъемом нужных частей тела не возникло. — Стесняюсь спросить, а на колени к Коляде тебя зачем понесло? — Так я пьесу читал. «Поезд на Чаттанугу», помнишь? Ну, про то, как два мужика-гея усыновили мальчика-сироту? Там, по ходу действия, один герой садится на колени к другому герою. Ну, эти придурки и заспорили: дескать, мужик на руках у другого мужика — неэстетично. Не хрупкая, чай, дева. Так я им и продемонстрировал… эстетику. — А они? — Прониклись. Ох, как же Димыч понимал этих мальчиков и девочек, проникшихся провокационной демонстрацией! Сам он проникся настолько, что до спальни они с Китом в тот раз попросту не дошли. Потом пришлось чинить вконец расшатавшийся кухонный стол. Хотя не рухнул в самый ответственный момент — и то хлеб. С Китом было хорошо. Замечательно. По-настоящему здорово. Димыч даже вроде бы помолодел от всего этого свалившегося на его голову счастья — лет на десять уж точно. Однажды потерпев сокрушительное поражение в бою против Кита, отчего-то вдруг уверовавшего, что они непременно должны быть вместе, Димыч больше не сопротивлялся происходящему. Пусть все идет как идет. В конце концов, статью отменили, быть «не таким» нынче даже модно. Если мальчику нравится чувствовать себя революционером… Пусть. Он, правда, сразу сказал себе: никакой любви. Никакой чертовой любви! Ладно — секс. Секс — это хорошо, приятно и, говорят, полезно для здоровья. (Ежели, конечно, предохраняться — как они с Китом, благо, проблемы с презервативами остались в далеком прошлом, хотя Димыч до сих пор ужасно стеснялся, заходя в находящийся в самом центре города секс-шоп за этим. И за анальной смазкой. Господи, благослови того святого человека, который изобрел анальную смазку! Никакого все-таки сравнения с вазелином, кремом для рук или подсолнечным маслом. Димыч, наверное, с ума бы сошел, если бы ему пришлось в угаре страсти беспокоиться, не делает ли он больно своему… Киту. Презервативы и анальную смазку он выбирал тщательнее, чем когда-то, в более сытые годы, мясо для шашлыков. Продавщицы в секс-шопе смотрели на него с брезгливым интересом и думали, что он не замечает.) Наученный горьким опытом Димыч точно знал, что привязываться не стоит. Что это непременно кончится плохо. Что любовь — всего лишь очередное слово из тех, которым нельзя верить. Что потом будет хреново. Он все это отлично знал. И ничего не мог с собой поделать: в аудиторию входил Кит и сердце сбивалось с ритма. Как Димыч сейчас понимал Родионова! Его отчаяние во время редких, но от того не менее огненных ссор; все эти: «Ты вернешься? Я буду ждать!»; унизительные слезы и стояние на коленях, когда Димыч и вправду почти совсем ушел; тихие и тайные, но просто ужасающе интимные: «Димочка! Мальчик мой!». Как Димыча бесил тогда этот «мальчик»! Хотелось кулаки сбить в кровь о какую-нибудь жесткую поверхность, изо всех сил доказывая: никакой не мальчик! Взрослый! Равный. Кит тоже ненавидел этого «мальчика». Ненавидел яростно, неукротимо. А из Димыча, как назло, рвалось: «Мой маленький… мой хороший… мальчик мой…» Особенно, когда захлестывало с головой не страстью, но нежностью. Хотя, конечно… «Мальчик», «маленький» — здоровенный такой лось выше самого Димыча. Хорошо, в доме потолки будто во дворце — не то колотился бы головой об люстру. Сейчас, семь лет спустя после их знакомства, выглядел Кит как натуральный греческий бог: высокий, стройный, гибкий и сильный, загоревший под щедрым южным солнцем, собирающий отросшие почти до лопаток кудри в низкий хвост, щеголяющий в неприлично коротких джинсовых шортах и вырвиглазно-алой футболке, в которой только испанских быков на корриде дразнить, и шлепанцах на босу ногу. Знойные местные дамы и скромные черноглазые девушки буквально сворачивали головы, глядя Киту вслед. А также некоторое количество пылких юношей и тучных немолодых мужчин. Димыч остро жалел, что не прихватил с собой из дома ружье, чтобы оберегать свое несравненное сокровище. Или, за неимением в хозяйстве огнестрельного оружия, хотя бы дедовский трофейный штык-нож, мирно покоящийся где-то на антресолях. Кит пил дешевое красное вино в местных тавернах и закусывал козьим сыром и апельсинами, а по ночам танцевал сиртаки, везде, где звучала музыка. Он был на удивление равнодушен к пресловутым клубам, которые Димыч по старой привычке именовал дискотеками, зато вот такую аутентичность обожал всем своим писательским сердцем. Димыч подозревал, что следует ждать новой пьесы, действие которой будет происходить именно здесь, на древней земле Эллады. Кит эти его подозрения довольно быстро подтвердил, когда, стоя прямо посредине гигантской каменной чаши Эпидавра, тихо уронил, словно давая обещание самому себе: — Когда-нибудь они здесь сыграют меня. — Насколько я знаю, здесь играют только древних драматургов. Кит снисходительно улыбнулся ему в ответ загадочной и светлой улыбкой одного из местных архаических богов — не то Аполлона, не то Гермеса: — Это пока. А когда-нибудь они поставят меня. Давай проверим, как это будет звучать? Слышал, что говорил гид? Здесь потрясающая акустика. Димыч не успел оглянуться, а знакомая алая майка уже мелькала где-то высоко-высоко, в самых дальних рядах. Обернувшись, Кит помахал ему руками: «Вперед!» Димыч обреченно вздохнул. В отличие от Кита, он никогда не ощущал себя богом — ни юным, ни древним. Точно знал, что его никогда не сыграют в Эпидавре. Вообще никогда, нигде и ни на чем не сыграют. Даже на губной гармошке. Талантами не блистал, самомнения не нажил. Вечно чего-то боялся, что-то скрывал — иногда и от себя самого. Взять и решиться вот так, при всем честном народе (куча туристов сновала по развалинам) — начать говорить, громко, вслух, как на лекции? Да и не говорить — кричать? А вдруг... услышат? Очень хотелось сбежать. Сделаться маленьким-маленьким, каким его, вероятно, видел со своей высоты Кит, и шмыгнуть в любую из пыльных щелей, щедро разбросанных среди древних каменюг. Но… Бог, суровый античный бог в алом, строго велел: «Вперед!» — и Димыч не посмел ослушаться. Только не Кита. Только не на этой земле, где в тенистых рощах и прохладных ручьях все еще наверняка обитают нимфы. Откашлявшись, он запрокинул лицо к безжалостному, слепящему глаза даже сквозь черные очки, солнцу, всею грудью вдохнул раскаленный полдневный воздух и, воздев руки вверх, как, по его представлению, это делали трагические актеры, некогда выходившие на сцену в масках и на котурнах, и громко, стараясь артикулировать четко и внятно, провозгласил единственное, что не успело еще в священном ужасе исчезнуть из его на диво пустой головы: — Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына!.. На него посмотрели с интересом, кто-то, кажется, даже захлопал. Димычу мгновенно захотелось провалиться сквозь землю. Сверху слетел сияющий и отчего-то совершенно счастливый Кит. (Точно, Гермес в крылатых сандалиях!) — Ты потрясающий! Это было круто! — А ты? Кит ухмыльнулся. (Победоносно.) — Жми наверх! Пришлось переться в указанном направлении. Выглядящие снизу вполне удобными ступеньками камни вблизи оказались здоровенными, корявыми, да еще и в придачу отполированными сотнями туристических подошв. Подъем дался Димычу весьма непросто. «Сдохну я здесь, пожалуй… — тоскливо болталось в черепушке. — Что он с моим трупом будет делать? Сбросит в море? Пожертвует науке? Тут, вроде, помимо театра, имеется музей древней медицины при храме Асклепия… Подходящее местечко!» Несмотря на дурацкие мысли, до верха он все-таки добрался и, задыхаясь, опустился на раскаленное, ужасно неудобное каменное сиденье. Внизу маячил Кит. Стоял, напряженно задрав голову, смотрел вверх, зачем-то приложив козырьком ладонь к полям потрепанной соломенной шляпы. Волновался? Димыч отсалютовал ему. Все окей. Кит радостно вскинул руки в ответ. А потом до Димыча донеслось счастливое и звонкое: — Я люблю тебя, Горский! Я тебя люблю! Если Димыч думал, что на него во время показательного выступления смотрели с интересом, то Кит, безусловно, собрал внимание всех присутствующих в театре. Даже тех, кто ни словечка не понимал по-русски. От наступившей вдруг тишины заложило уши. Или ему так только казалось? И в этой тишине Димыч, словно зачарованный, начал медленный, очень осторожный (Не хватало еще навернуться на коварных камнях и повредить ногу — то-то Киту будет радости!) путь вниз. Туда, где стоял, раскинув руки, словно обнимая не только Димыча, но и весь мир, Кит, его мальчик, золотой античный бог и повелитель Эпидавра. Рядом уже нетерпеливо толкались другие желающие проверить сохранность древней акустики. Еще бы! Место, с которого так замечательно разносится звук, одно, а время экскурсий — хоть у наших, хоть у китайцев — довольно ограничено. Киту было плевать. Совершенно спокойно он дождался, когда Димыч приблизится, стащил с носа солнцезащитные очки, поглядел в упор серьезно и пристально. Димыч потянулся к нему, обнял рукой за крепкую загорелую шею, на виду у всех прижался губами к сухим, отдающим солью губам. (Казалось бы: где они и где море?) Впервые он целовал другого мужчину на людях и впервые ему было плевать. Нет стыда в том, чтобы любить бога. Это тебе любой верующий скажет. А уж способ, каким бог дозволяет себя любить, подбирается каждому индивидуально. Димычу вот выпал такой. И подходил он ему на все сто. — Ну, пойдем? — губы Кита смешливо дернулись. — Пойдем, — легко согласился Димыч, напоследок весомо огладив крутизну широкого плеча. Кит поспешно вернул очки на место, точно боялся, что под его взглядом займется пламенем древний амфитеатр. Даром, что камень не горит. Едва касаясь друг друга руками, они пошли прочь, туда, где, по словам их гида, располагался здешний музей античной медицины.

* * *

— Почему тебя на самом деле не взяли в армию? Только не надо заливать мне про уж-жасную язву желудка. С такой диетой, как здесь, ты должен был загнуться в первый же день. Максимум — во второй. Вчерашний жареный барашек, например, мою относительно здоровую печень заставил слегка поволноваться. А у тебя даже таблеток никаких с собой нет. К добру или худу ли, у самого Димыча походная аптечка занимала без малого четверть чемодана, поскольку беспокоиться нынче ему приходилось не только за себя, но и за этого оболтуса. Вечер был тихим и, что самое ценное, почти прохладным. За день Димыч, всегда любивший лето, изрядно уставал от жары. Сиеста в номере — с двух до четырех — под гудящим во всю мощь своих легких кондиционером спасала не очень. Зато вечером наступал рай. Особенно, если, как сегодня, в планах стоял только скромный ужин в одной из местных таверн, а потом — тихое валяние на безлюдном морском берегу. Волны медленно и лениво накатывали на песок, оставляя поблескивающий в свете находящихся чуть поодаль отельных фонарей мерцающий влажный след. Ничем не прикрытые рейки деревянных шезлонгов больно впивались в слегка подгоревшие во время вечернего купания лопатки. Димыч, с его светлой кожей, всегда до обидного быстро сгорал. Кит молчал. Перевесившись в противоположную от Димыча сторону, играл с песком: зачерпывал горстью, пропускал сквозь пальцы, чертил на нем круги и зигзаги. В общем, был слишком занят, чтобы отвлекаться на какие-то глупости. — Кит? Димыч ненавидел жанр допроса. Но еще больше он ненавидел обман и недомолвки. Ладно еще, в первые годы «совместной жизни», когда казалось, что любая неосторожная реплика может к чертям разрушить только-только установившееся между ними хрупкое равновесие. Но теперь, когда чувства, что называется, «прошли проверку временем», а кое-кто даже не постеснялся проорать о них на весь античный мир… Кит тряхнул головой. После вечернего купания буйная грива, ставшая от морской соли особенно непокорной, никак не желала сохнуть, а фены Мыльников отчего-то презирал всеми фибрами души. — У меня нет язвы, — наконец отозвался он, решительно выпячивая вперед подбородок. Димыч, как и всегда, залюбовался совершенным профилем. — У меня есть справка из психушки. Мне нельзя давать в руки оружие. Звезды замерли, перестав мерцать, и море остановило свой вечный бег, а Димыч вдруг остро почувствовал, как в груди не хватает воздуха. — Надеюсь, ты шутишь. — Нет. Ты же хотел правды? — Или это твое богатое писательское воображение. Очередной сюжет для пьесы. — Нет. — Кит, я с тобою уже сколько? Лет шесть? И поверь мне, ты нормальнее всех нормальных. А если бы звоночки имели место быть, я бы их услышал. Кит вздохнул. Зачем-то старательно отряхнул руки от еще недавно так занимавшего его песка, протянул Димычу левую ладонь. — Закрой глаза. Хорошо меня знаешь, да? Димыч кивнул. Шесть лет? Хорошо. Пальцы Кита погладили запястье, заставив короткие волоски на нем мгновенно встать дыбом. Черт! Шесть лет — это ведь много, да? — Чувствуй. Попытайся ощутить детали. Ладонь у Кита жесткая, мужская, пальцы длинные и сильные. Димыч отлично знал, какие следы они могут оставлять на коже в минуты страсти. Какими они могут быть тихими в минуты нежности. Левая рука. А на правой — небольшие мозоли, от вечного письма. Стоп! А это что? У основания большого пальца, почти скрытый «линией жизни», короткий, но явно глубокий шрам, а под ним… Что-то неровно сросшееся, болезненное (Кит невольно дернулся, стараясь уйти от прикосновения). Что там? Нервы? Связки? Но ведь это же не может… — Ты что, пытался вскрыть себе вены, но малость промахнулся? — Нет, со зрением у меня, в отличие от прочего, ок. Это сделал мой лучший друг, когда узнал, что… он для меня не просто друг. Краем разбитой бутылки. За то, что я его поцеловал. Дурак. Думал, он меня тоже… А он бутылку о песочницу — хуяк! И острым краем — в ладонь. Сказал, что мог бы эту самую бутылку засунуть мне… сам знаешь куда. Но брезгует. И ушел. Я дурак тогда был. Десятый класс. Первая любовь. Я у мамы димедрол в таблетках раскопал. Несколько упаковок. Горечь жуткая. Не сдох, само собой. Мать «скорую» вызвала — откачали. Но на учет поставили. Руку починили, как видишь. Весьма успешно. — Болит? — Нет. Почти нет. А вот на гитаре играть не могу. Подвижность пальцев не та. — И… все? — осторожно, боясь спугнуть, уточнил Димыч, изо всех сил борясь с искушением проорать в небо совершенно нецензурную тираду на великом и могучем. — Если бы… — Кит зябко повел плечами. — Я тогда как с цепи сорвался. Учителям хамил, уроки забросил. Все казалось: зачем оно? Кому я нужен, такой урод? Знаешь, что такое настоящая глубинка? Это… почти зона, Дим. П… Петька… ну друг мой, бывший, молчать не стал. Били меня страшно. Ну… и я бил, чего уж! Тогда и понял: дашь слабину — порвут. Димычу мучительно захотелось взять его на руки, посадить к себе на колени, гладить вздрагивающие крылья лопаток, шептать в висок: «Мальчик мой…» Жалеть. Да куда там! Ни один пляжный шезлонг подобного надругательства не вынесет. Пришлось несколько раз поверхностно вздохнуть, приводя в порядок нервы. — Как вылез-то? — Училка меня вытащила, представляешь? Литераторша наша, Вера Павловна. Прям по Чернышевскому. Маленькая, сухонькая старая дева. Увидела во мне что-то. Сочинения мои на уроках вслух зачитывала с фанатичным блеском в глазах. Вот она мне и сказала однажды на переменке, заперев на ключ в своем кабинете: «Ты, Мыльников, здесь либо сядешь, либо сдохнешь. А тебе выбираться надо. У тебя талант». И знаешь, почему-то я ей вдруг изо всех сил поверил. Про талант. Занимался как проклятый. Ко мне даже цепляться вроде меньше стали. Когда? Школа — дом, дом — школа. Библиотека еще. Короче… выкарабкался. Не золотая медаль, конечно, но вполне приличный аттестат получился. А потом — Пермь. — И?.. — осторожно уточнил Димыч. Одна попытка суицида, как известно, от армии в наше суровое время не отмажет. Должна быть эта… как ее?.. тенденция. По правде сказать, ему совершенно не хотелось знать, что было дальше. Ни капельки. А куда денешься? Сам же алкал правды, придурок. Кит вырвал руку, которую Димыч все еще машинально сжимал и поглаживал, ощущая кончиками пальцев тот давний шрам, выбрался из кресла и пошел к воде. Море он любил самозабвенно. Иногда даже ночами отправлялся на берег, когда отчего-то не спалось. Димыч только вздыхал и не лез к мальчику, когда тому в очередной раз случалось сражаться с собственными демонами. А сейчас поплелся за ним. Уже совсем остывший песок приятно холодил босые ступни, полная луна отражалась в воде. Как в кино. Романтическая мелодрама, так ее растак! Трогать Кита Димыч не стал — встал у него за плечом, близко, чтобы можно было расслышать самый тихий шепот. — Знаешь, что меня всегда губит? Блядская любовь. Мне же просто поебаться-то мало. Мне же ж чуйства высокие подавай! Димыч спросил осторожно: — Опять влюбился безответно? — Если бы! Ответно! На пятом курсе он учился. По нему полфилфака текло, а он, прикинь, выбрал меня. Первокурсника сопливого. Обхаживал, как девчонку. Шоколадки дарил. «Сникерс», представляешь? Я в жизни своей такой вкусноты не ел. У нас с матерью денег только на картошку, макароны и дешевые карамельки хватало. Потуги мои писательские хвалил. В стенгазету привел. Сказал: «Это Никита. Он гений. Прошу любить и жаловать». Ну и до койки у нас с ним как-то резво все дошло. Не дошло — долетело. А что? Возраст такой — гормоны из ушей хлещут. Про возраст Димыч все отлично понимал. Сам когда-то таким был. Да и про первую серьезную любовь тоже. Угу. — А потом нас матушка его застукала, натурально в койке. Раньше с работы вернулась — голова у нее заболела, что ли? А тут мы с ее драгоценным сыночком в виде, не оставляющем простора воображению. И сыночек-то ее не сверху, а подо мной во всю глотку стонет. Хотя вряд ли помогло бы, если б было наоборот. Ну и… Он сказал, что это я. Соблазнил его, бедного, запутал цыган проклятый. А матушка его, как на зло, у нашей группы куратором была. Уважаемый человек, профессор. Ну и… — Кит зашел в воду почти по колено, не заботясь о том, чтобы не замочить свои пижонские белые брюки. Димыч как привязанный двинулся за ним. — Сказала в деканате, что я у нее кошелек из сумки попер. Приходил на кафедру на консультацию — и попер. А что? Все знали, что я нищеброд родом из славного города Зажопинска. Чего от такого ожидать-то? Вышибли меня — только в путь. Даже справки академической не дали. Сказали: благодари бога, что ваш куратор — добрейшей души человек, в милицию заявление подавать не стала, а то бы… Я — любимого своего искать. «Спаси-помоги!» А он: «Знать тебя не знаю, это была ошибка…» Пришел в общагу вещи забирать, там — никого, на занятиях все. А у соседа моего под матрасом — нычка. Он дурью приторговывал — так, по мелочи. Колеса, травка. Ну, я и выгреб у него весь запас. Смеяться будешь — до сих пор без понятия, чего пил. Но выпил все честно. Даже прожевал, чтоб наверняка. Откачали, суки. Откачали!.. Ты постой тут, за мной не ходи. Как был, в одежде, Кит бросился в море и поплыл — прямо по лунной дорожке, куда-то к горизонту. Впрочем, у буйков законопослушно остановился, лег на поверхность воды, раскинув руки. Димыч стоял и смотрел на него и не мог отвести глаз. Жаль, не придумали еще люди способа взять на себя чужую ношу, перетянуть чужую боль. Сколько ни пытайся… Никаких связных мыслей в голове не было и быть не могло. Только отчаянное: «Как же так?.. Как же так?..» Не защитить. Не спасти. Мальчик мой… Выбрался на берег Кит замерзшим и тихим. Зубы отчетливо выстукивали рваный кастаньетный ритм. Димыч, чертыхнувшись, принялся стаскивать с него одежду. — Д-дурак! М-мы же п-полотенца с собой не взяли! — С-сам д-дурак! — отчего-то от злобности и прочих переживаний Димыч тоже стал пристукивать зубами. — П-пока ты т-там прохлаждался, я в номер с-сбегал. Р-раздевайся, идиот! Кит покорно разделся. Даже трусы снял. Так и стоял на берегу, весь облитый водой и лунным светом, усталый и молчаливый. Димыч завернул его в полотенце, остервенело растирал устало поникшие плечи, спину, грудь, бедра. «Еще заболеть не хватало!» Он отлично знал, разумеется, что не ночные купания в теплом, будто парное молоко, Эгейском море, не ласковый ночной бриз, а вот эти растреклятые воспоминания вполне могут свалить молодого и относительно здорового мужика с ног легко и бесцеремонно, точно какие-нибудь Гекатонхейры. Силы хаоса против олимпийских богов. Когда-то у Димыча было пять по античной литературе. До номера он Кита едва доволок. Тот шел медленно, спотыкаясь на каждом шагу, и, кажется, норовил заснуть стоя как лошадь. Пока Димыч, чертыхаясь и прижимая к груди замотанную в полотенце мокрую мыльниковскую одежду, искал по карманам собственных штанов ключ от номера, Кит пробормотал, ткнувшись для устойчивости лбом в дверной косяк: — Ни хрена себе за хлебушком сходил… А завтра — экскурсия. — До завтра оклемаешься, — пропыхтел в ответ почти счастливый Димыч, наконец вваливаясь в номер. — Еще в автобусе, если что, доберешь. — Я тебе бурный секс обещал… — Перебьюсь разочек без бурного секса. Э-эй, куда? В душ! Соленый весь как вобла! — Я не вобла, я дельфин… Одного его, понятное дело, Димыч в душ не пустил. Опять пошла игра в дочки-матери: раздень, затолкай под воду, намыль, смой… Кит тихонько ворчал сквозь зубы, Димыч меланхолично насвистывал себе под нос что-то из «Битлов». — Ну вот. Сделал дело — гуляй смело. Теперь можно и в койку. Коек в их номере имелось две, что по большей части ужасно расстраивало охочего до любовных забав Кита, но сейчас, похоже, оно оказалось и к лучшему. Никаких приставаний, домогательств — только здоровый и крепкий сон. Димыч проверил, что Кит как следует укрылся одеялом, потом, подумав, приволок еще и свое. Ничего, мальчику тепло нужнее. А сам Димыч и под простыней не замерзнет. В крайнем случае, повоюет с древним, видавшим виды кондиционером. Трогать тот, конечно, им сильно не рекомендовали, ибо потом фиг выставишь обратно, но если уж совсем припрет… — Не уходи. — Я здесь. Димыч сел на краешек кровати, погладил Кита по влажным волосам. Завтра будет на черта похож… — Дим, почему ты такой добрый? — Я не добрый, я практичный. Зачем ты мне нужен больной? Возись с тобой потом. Я в Грецию не за этим, между прочим, ехал. — Конечно, ты хотел хоть раз в жизни отдохнуть на море. А тут я — со своими выгибонами. Димыч вздохнул. — Я за тобой ехал. Позвал к морю — ладно. Позвал бы на Северный полюс — тоже хорошо. Могли и на даче у меня неплохо покувыркаться. Там пруд неподалеку есть. Все купаются. Но ты же упертый. Тебе заграницу подавай. — У меня мать умерла. Помнишь, я в декабре сорвался? Соседка позвонила. Я даже на похороны не успел. — Соболезную, — Димыч никогда не знал, что следует говорить в таких случаях. — Да ничего, отпустило уже. Она пила много в последнее время. А меня видеть не хотела. Донесли до нее, видать, добрые люди, почему сынуля в отчий дом носа не кажет. Это я ее убил, да? У Димыча аж слезы на глаза навернулись. Нет, ну что за черт! Он аккуратно примостился на Ките поверх двух одеял, обнял покрепче, прижал к груди. — Конечно, во всех бедах мира виноват один ты. И царя из-за тебя убили. И Хиросиму взорвали. Эпидемия сибирской язвы, надо думать, тоже исключительно твоя вина. Кит хмыкнул. — Умеешь ты утешить! — Обращайся. — Я квартиру продал. Как только в права наследства вступил, так и продал. Забрал альбом с фотографиями и пару своих детских книжек — на память. А больше там уже ничего и не осталось. Никогда туда больше не вернусь. Ни за что. — Дурачина ты, простофиля! — проворчал Димыч, аккуратно прикусывая мочку розового Никитиного уха, торчащего из-под груды одеял. — Мог бы себе хоть комнату на эти деньги прикупить. Снимаешь угол в какой-то халупе на окраине, сортир — на улице. — Дим, не ворчи. Мне хотелось к морю, тебе хотелось к морю. Когда бы еще выбрались? А на жилье я себе заработаю, не переживай. Не век буду тебя своим присутствием обременять. Димыч не удержался — все-таки шлепнул засранца по укутанной в многочисленные слои одеял заднице. Придумал тоже! Обременяет он! — Еще раз такое скажешь — брошу тебя к хуям. Прямо здесь, как Тесей — Ариадну. Пускай тебя какой-нибудь Вакх утешает. Или Минотавр. Мне без разницы. Кит выпростал наружу одну руку, осторожно погладил Димыча по колючей щеке. — Люблю, когда ты сердишься. Всяким люблю. — Вот и я тебя — всяким, — серьезно отозвался Димыч. — Ты меня не знаешь. — Снова-здорово! — Ты думаешь, я жертва. А я — совсем нет. Я после Максика в такой отрыв ушел — вспоминать страшно. Словно пытался самому себе доказать, что все сказанное когда-то обо мне — чистая правда: шлюха — шлюха и есть. Секс в общественном туалете? Легко! Тройничок под водочку с мужиками, чьих имен не удосужился даже узнать? Запросто! Отсосать в машине за деньги? Почему нет? С деньгами всегда напряженка. Хорошо хоть, исхитрился ничего не подцепить. Видать, все же крышу не совсем снесло. От СПИДа подыхать не хотелось. Мы все уже были пуганые. И наркотой после той попытки… неудачной… брезговал. Могучий инстинкт самосохранения, ёшкин кот! Да… Тут простым обогревом делу не поможешь. Димыч решительно содрал с себя одежду, забрался под одеяла. — Двигайся. Я тебя вернее согрею. В отрыв он ушел, понимаешь… И что теперь? Я на тебя обидеться должен? Или возревновать? Дурак. Выбрался же? Выбрался? — Выбрался, — горячо выдохнул Кит ему в плечо. — Но без тебя, знаешь ли, хрен бы у меня получилось. Это все ты. Все ты! Мне для тебя захотелось стать лучше. Я когда осознал, что опять, похоже, влюбляюсь, чуть не обосрался от ужаса… А ты… Не понимал намеков, садюга. Или делал вид. — Не понимал, — согласился Димыч, оглаживая ладный, упругий, молодой зад. — Но ты мне очень доходчиво все объяснил. — А сейчас? — голос Кита внезапно сделался низким и хриплым, тело стремительно теплело под руками. — Сейчас тоже надо объяснять? — Ну… — усмехнулся Димыч, — попробуй!

* * *

Утром они едва не проспали экскурсию, чудом успев ухватить на ресепшене завтрак в виде сухпайка. Кит выглядел довольным и отдохнувшим, словно и не существовало его, этого ночного разговора. Димыч, как ни странно, тоже успокоился и расслабился. Было прошлое — и сплыло. Туда ему и дорога. Вот еще святилище Аполлона посетят, Возничему в глаза посмотрят, водицы из Кастальского ключа испьют (Димыч — для молодости, Мыльников — для вдохновения), и все вообще сделается зашибись. Вилась серпантином дорога. С одной стороны — скалы, с другой — крутой обрыв. Взбирались по почти отвесному склону мясистые самодовольные кактусы. Между ними по узкой тропинке — есть ведь на свете отважные люди! — карабкались вверх туристы с гигантскими рюкзаками. Кит приоткрыл один глаз и заинтересованно спросил: — Там, наверху, что-то есть? — Экскурсовод поминал какую-то древнюю крепость. — Может, тоже сползаем? У нас еще целых четыре дня. — Э-э, нет, это без меня… Кит снова умостился у него на плече — досыпать. «Все у нас будет, — подумал Димыч, щурясь на внезапно вынырнувшее из-за поворота солнце. — Все у нас еще обязательно будет. Мой мальчик». — Знаешь, как раньше называли актеров? — вдруг снова вынырнул из своей сладкой дремы Кит. — Ремесленники Аполлона. Ну, и за теми, кто пишет пьесы, думаю, он тоже должен присматривать. — Непременно. Куда же он денется! Спи. …В то лето Димыч пил дешевое красное вино, ел козий сыр с апельсинами и танцевал по ночам сиртаки. И чувствовал, что почти догнал убегающее время.