Причиняя боль

- 6 дней до Рождества -

Просторный зал, основным освещением которого являлись лишь свечи в искусно вырезанных серебряных подсвечниках, стоящие на длинном обеденном столе. Хрустальная люстра внушительных размеров, свисающая с потолка и отблескивающая огоньки свечей по глади стен и лицам гостей. Отбеленная салфетка с вышитым узором, аккуратно сложенная и лежащая на моих коленях. И еда. Весь стол заставлен яствами. Гости непрерывно накладывали горки салатов, поглащали их и меняли пустые тарелки на чистые, чтобы попробовать ещё больше. Официанты то и дело подходили к столу, качественно выполняя свою работу, за что получали одобрительные кивки от матери. — Драко, — я услышал за собой женский голос. Обернувшись, заметил тётушку Химеру. Она не была нашей родственницей, но близкой маминой подругой, что означало, что она присутствовала на всех званых ужинах, даже где она быть не должна. Она потрепала меня по голове; я чуть отстранился — мне не нравились эти тактильности. — Почему же ты ещё ничего не попробовал? Твоя мать сама приготовила этот штрудель, не поверишь. Я и сама не верила, но она меня убедила. Он великолепен. Химера потянулась к ножу, чтобы наложить мне яблочного пирога. Я спокойно положил ладонь на её предплечье. На левое. Там где была её метка. Она, казалось, и не заметила. — Я не голоден. — А я наложу, — она улыбнулась. — Не стоит. Она засмеялась и оглядела лица ближсидящих гостей — искала поддержки? — А я наложу, — повторила она и подала мне аккуратный кусок пирога с тонкой золотистой корочкой поверху. — Твоя мать испекла его. Я поднял глаза. Мама смотрела на меня. Я натянуто улыбнулся. — Мне нехорошо. Я поем в комнате. Я привстал, чтобы отодвинуть стул, но почувствовал ладони тётушки на моих плечах. — Нет, душа моя, ты поешь здесь, со всеми, — ответила Химера. — Мам? — произнёс я одними губами, глянув на женщину, лицо которой не источало никаких эмоций. Сложно было понять, о чём она думает — нужно было услышать слова. — Слушай тётю. Пол завибрировал. Я резко оглянулся: каменные плиты начали двигаться вверх-вниз, вызывая тряску. Свечи на люстре потухали и снова загорались. Но, казалось, никто кроме меня этого не слышал. Я резко встал, вырвался, и ринулся к лестнице, но почувствовал скованность. Меня развернули — мама держала в руках палочку, луч из которой меня и связал. — Мам... — Драко я тебе желаю только добра... — Мам... — ...и хочу, чтобы ты вернулся за стол. — Я не заслуживаю добра. — Ты заслуживаешь всего на этом свете, — мягко проговорила она. — Не правда, — на глазах выступили слёзы. Она меня выпустила. Каменные плиты снова начали шататься. Я взбежал по лестнице и внезапно споткнулся об один из выступов. Задыхаясь, жадно хватая воздух ртом, я резко сел на кровати. Спина была мокра от холодного пота, меня пробирало до костей. Внезапные пробуждения от кошмаров были не новинкой. Тягостные воспоминания, искаженное прошлое, либо мучительные моменты пытали меня по ночам, каждый раз заставляя просыпаться, будто вырываясь из тёмной ямы. Переведя дух, я прикрыл глаза, помассировал их костяшками и поднял взгляд на комнату. Сквозь стеклянную стену и толщу воды озера пробивались тонкие лучи лунного света. Слышалось ровное посапывание — и похрапывание — моих однокурсников. Я ступил голыми ногами на каменный пол дормитория и по привычке подошёл к туалетному столику с высоким зеркалом, окидывая себя взглядом. — Малфой, ты никак не поменялся за пару часов сна, успокойся, — прошептал себе я. Хмыкнул и подошёл к креслу. Раскрыв сумку и роясь в ней в поисках палочки, я наткнулся на небольшой свёрток. Аккуратно перевязанный красной нитью отрезок пергамента. Я присел на кровать и развернул его, признаваясь себе, что давно не был так чем-то удивлён. «Встретимся на башне и я расскажу тебе про заклинание. В ночь на четверг». Гадать, от кого эта записка, не приходилось. Как и гадать, на какую башню я должен прийти: после разрухи войны осталась только Астрономическая и та, где жили гриффиндорцы. Воспоминания тёмной иглой кольнули в груди. По решению суда я обязан был помогать в восстановлении школы, и душные июльские дни я проводил, тягая булыжники из одной кучи в другую. Но самым мерзким в этой всей ситуации была не физическая работа. Это было то выражение, которое принимало каждое лицо, едва взглянув на меня. Те отвращение и брезгливость меня убивали. Ещё никогда до того момента на меня не смотрели с такой открытой и резкой неприязнью. А Поттер... О, Поттер ничего не делал. Он ходил между развалинами, как ангел, и только наблюдал, советовал, иногда кому-то помогал. И я всеми силами избегал его. И у меня это получалось.