Причиняя боль

В десяти метрах от меня Поттер стоял с молодым мужчиной, на вид лет двадцати пяти, и смеялся. Тот курил, медленно выпуская струйки дыма, говорил явно что-то очень остроумное, а Поттер смотрел ему в рот и смеялся. Так же, как смеялся несколько часов назад со мной у библиотеки. Я знал этого мужчину, я запомнил его по длинному красному шраму, тянущимся от виска и вдоль шеи. Он был миротворцем. А шрам оставил я. Будто почувствовав мой взгляд мужчина повернул голову и сразу же напрягся, прервав свой монолог; моя спина тоже моментально статно выпрямилась. Гарри последовал за его взглядом и увидел меня, но никак не махнул или хотя бы кивнул. Я развернулся на пятках и вернулся в бар. Как раз, когда я шёл мимо туалетов, мужской освободился и я, миновав очередь, юркнул туда; запер дверь и наложил заклинание тишины, чтобы заглушить недовольные крики тех, кому не посчастливилось оказаться сейчас в той очереди. Я упёрся руками в раковину и поднял глаза, впиваясь взглядом в зеркального самого себя: белки глаз покраснели, и на скуле рассыпь красных точек непонятного происхождения. Я прикрыл глаза, медленно выдохнул, пытаясь унять колотящееся сердце. Ты не имеешь на него никакого права. Поттер — не твой. И никогда им не будет. Он не будет даже твоим другом, не говоря уж о большем. Ты никогда ему не понравишься. Ты жалкий. Больной. Крошечный. У тебя больше нет права слова. Нет семьи. За тебя никто не заступится. Ты застрял между двух миров, как призрак: ненавистный здесь и не нужный там. Тебя даже смерть не хочет забирать... А пусть попытается противостоять. С затуманенным разумом, но всё-таки какой-никакой решимостью я подхватил с пола отколовшийся кусочек кафельной плитки и упал на крышку унитаза. Трясущиеся руки положил на колени и прикрыл глаза. Только сейчас заметил, как слёзы горячими полосами стекали по лицу. Умереть в грязном туалете грязного бара в Хогсмиде от грязного кусочка кафеля — смерть, которую я и правда заслуживаю. Чистокровка по определению. С грязной душой и не менее грязным прошлым. И я провёл острым сколом по руке. Боль пронзила всю левую сторону меня, а уже через пару секунд распространилась на всё тело. Я к такому не был готов. Я спустился на пол, пока меня кидало то в жар, то в холод; кровь вытекала, красная, красивая, но я всё не отключался, лишь сквозь приоткрытые щёлочки глаз наблюдал за ней. Только чувствовал дикое жжение и... боль. Я прикрыл глаза. «Я вижу, что ты по нему сохнешь, Малфой. И более того, я вижу, что ему небезразличен ты», — пронеслось у меня в голове смутным потоком слов. Прости, Панси. Не выдалось из тебя купидона. И появился страх. Поздно уже, поздно. Последняя одинокая слеза вытекла из глаза по уже подсохшей солёной дорожке. Я чувствовал, что наконец начинаю терять связь с этим миром; голоса в голове замолкли. Так спокойно мне не было ни разу за последние пятнадцать. Но я выпустил кафель из рук, онемевшими пальцами нащупал палочку и прошептал: — Вулнера санентур. Приоткрыл глаза, но ничего не произошло. Кровь внутрь не возвращалась, а рана не затягивалась. Я прошептал заклинание ещё пару раз и слипшимися от слёз глазами, через пелену, которую наслал умирающий мозг, наблюдал, как ничего не происходит. — Эпискеи. И порез начал срастаться. Я не смог. Я не смог даже убить себя. Я просидел на полу ещё некоторое время и встал, когда заклинание тишины по какой-то причине спало, и я услышал, как в дверь продолжают ломиться люди. И различил среди этих голосов голос Гарри... Теперь ещё меньше хотелось выходить, и тем более смотреть ему в глаза, но больше мне делать нечего. Я окинул своё отвратительное отражение в зеркале, трясущимися пальцами зачесал волосы назад и выпрямил спину. Но, возможно, последнее действие я сделал зря, так как уже тогда у меня потемнело в глазах, а когда я вышел из туалета, вместо криков людей в очереди я услышал лишь звон и спустя секунду уже падал в бездну бессознания. Когда очнулся и медленно разлепил глаза — мысленно перебрал все известные себе ругательства. Я лежал в залитой солнечным светом лечебнице Хогвартса. И что хуже — на соседней кушетке я обнаружил спящего Поттера. Ради какого чёрта он меня сюда притащил? И чем он меня усыпил, что я за всю дорогу ни разу не пришёл в себя? В голове было странное ощущение, будто что-то не так с давлением, но я не мог понять пониженное оно или наоборот повышенное. Я сел, сморщившись, когда кровать подо мной заскрипела, и потёр глаза. Какая вероятность, что я тут лежал несколько дней? Маленькая, думаю. Вряд-ли бы Поттер тут сторожил меня днями и ночами. Я окинул его взглядом. Вчера я остановился именно ради него. Я вдруг решил, что если мне и умирать, то нужно хотя бы попробовать. Мало ли... Мало ли Панси права. А если нет, то я как раз подкреплю все предубеждения обо мне, о том, что я полностью свихнулся после войны и начал бегать за тем-самым-мальчиком-волшебного-мира. Если нет, то я по-нормальному попрощаюсь с Панси, напишу какое-никакое завещание — всё-таки у меня есть немного имущества — и убью себя подальше от других людей. Где-нибудь в заснеженном поле. Красная кровь на белом снегу будет выглядеть очень эффектно. Я опустил глаза и освободил запястья от грязных манжетов рубашки. Неаккуратно сросшиеся порезы. В том состоянии я даже не смог по-человечески наложить эпискеи, чтобы не оставить шрамов. В лечебнице кроме нас двоих никого не было. Я встал, снова поморщившись при скрипе кровати, и оглянулся — на кресле с другой стороны кушетки я заметил свою уличную мантию, палочку и часы. В лечебнице было тепло, но на коридорах в одной рубашке можно и простыть. — Ты куда? Тебе нельзя вставать, — сонный, хриплый голос. Скрип кровати. Я обернулся, натягивая рукава мантии. Поттер сидел, почёсыпая голову. Это впервые, когда я вижу сонного Поттера? — Зачем ты меня сюда притащил? — спросил я. — Ты потерял сознание, а весь туалет был залит кровью. Я не знал, что с тобой произошло. Я отвернулся, чтобы поднять с кресла часы, и пока Гарри меня не видел, смог позволить себе улыбнуться. Хотя... Если теперь у меня в планах заполучить его, то, возможно, надо перестать стесняться улыбаться перед ним? Быть чуточку искреннее. Тем более, что... я хочу этого. Я хочу, чтобы он видел, что у меня есть чувства. И их очень много. Порой слишком много для меня одного. — Испугался за меня? — спросил я. — А ты бы не испугался? — За тебя? — Допустим. — Возможно, — ответил я и ухмыльнулся. Поттер встал. — Ты потерял много крови. Ляг. Помфри подойдёт в десять. Я поднял руку, на которую уже нацепил часы. Почти десять. Надо сваливать, пока она не появилась. Бабулька любит приходить заранее. — Спасибо, что снова дотащил меня, но это было в очередной раз лишним действием... — и я нахмурился от осознания. — Сколько людей видели, как ты меня сюда тащил? — Гордый? — Гарри вздёрнул бровь. — А что стало с «социальным статусом, как у тролля»? — усмехнулся. — Я накрыл тебя мантией-невидимкой. В первый раз, если что, тоже. Мантией-невидимкой? — Спасибо, — ответил я, обходя кровать, продвигаясь к выходу, но глядя Гарри прямо в глаза. — И раз уж ты начал обо мне заботиться, то сотри, пожалуйста, память Помфри, а то я больше не смогу сюда приходить. Я уже слишком много раз ускальзывал, чтобы иметь ещё хоть какие-то остатки доверия целительницы. Ещё пару раз — и она повесит табличку, воспрещающую вход для светловолосых парней с фамилией начинающейся на «М», заканчивающейся на «алфой». — Драко, — услышал я уже почти у дверей. Обернулся. Поттер встал, но так ничего и не сказал. Махнул мне в знак прощания, я кивнул и вышел. Когда я в тот день сидел в библиотеке ко мне прилетел аккуртано сложенный в несколько раз листик с описанием дополнительного заклинания для градации света у люмоса. И в конце вопрос: «И всё же, чем ты болен?» «Это уже новая сделка? И что я могу от тебя получить взамен?» — написал я и поднял голову в поисках Поттера, но не обнаружил его. Встал и прошёлся по уголкам с диванами, но нигде его не было. Так этой записке и не было суждено попасть ему в руки.