Ты - моя дочь.

Длительное пребывание в чертоге Аморы и её объятиях, в относительном комфорте и безопасности, расхолаживало. Порой Локи ловил себя на мысли, что не прочь остаться, и пропади всё пропадом. Долгие годы противостоять древним богам и современным глупцам, думать за всех и действовать в одиночку, тащить на своих плечах бремя мира и каждого из его обитателей, будучи не в силах распоряжаться самим собой, да ещё и тратить все силы на попытку вернуться к подобному существованию – это ли не безумие? Он, наконец, обрёл свободу, от всего и от всех, и разве лишение магии, по которой до сих пор тосковало тело, слишком большая плата за побег из персональной золотой клетки? И разве истинная внешность, болезненно воспринимаемая до сих пор из-за давней юношеской травмы, на деле не оказалась лучшей маскировкой? Он мог начать жизнь с чистого листа, не оглядываясь на друзей, которых не было, и врагов, которых он ещё не успел обрести. Даже Танос, которого стоило опасаться, искал асгардского царя, а не безродного ётуна. А если бы и сложил одного с другим – есть ведь и другие миры. Да, ритуальный кинжал, отданный в руки Локи самими норнами, смог достаточно его заинтересовать. Появлялась возможность вернуть магию, не возвращаясь в Асгард, помимо свободы, получить ещё и независимость – куда лучше? И Локи с упоением выискивал новых посланцев Хель, чтобы их рунами украсить лезвие. И вновь – остановка в шаге от успеха. Разочарование сменилось раздражением, мятежная душа бывшего царя запросила перемен. Возвращение в Асгард вновь приобрело смысл – хотя бы для того, чтобы забраться в тайник и обменять стальные крылья на помощь Древней Матери, чтобы затем, не торопясь, искать недостающий вензель на кинжал, способный победить саму Смерть. Локи не собирался задерживаться в когда-то родном мире. Он не собирался рисковать ради сомнительной славы победителя дракона – он, может, и безумец, но не дурак, без магии, в одиночку, с такой тварью не справиться! Он лишь планировал воспользоваться образом Охотника, чтобы побывать во дворце и наведаться в тайник, никто лучше него не знал всех тайных ходов в Золотой чертог и внутри него. Он не собирался встречаться с Дорой, и, уж тем более, с Контромнией, не теперь, не в таком виде. Не без магии. Только попасть внутрь, взять своё и уйти незамеченным. Планы изменились, едва Локи, в последнюю минуту перехвативший посланца Асгарда перед его отбытием, начал узнавать у того подробности предстоящей миссии. Дракон оказался не просто чудом забредшей из Муспельхейма тварью, и не продуктом генной инженерии, присланным в подарок псами Тиндалоса, а той самой самкой, которую в бытность царевичем Локи сумел запереть в щели между мирами. Надёжно запереть, поскольку в качестве выполняемой работы ётун никогда не сомневался. И, когда после серии осторожных наводящих вопросов, призванных привлечь внимание собеседника к второстепенным деталям и скрыть истинный интерес, Локи выяснил, что ворота были распечатаны его же собственной магией, ситуация с драконом обрела совершенно иной смысл. Магия бывшего царя была в руках Хель, если богиня сумела её обуздать и даже начала использовать, последствия могли грозить Рагнарёком. Локи невольно сжал пальцы – тут же одёрнул себя, напомнив, что его это больше не касается, и расслабился. Но уже в следующий миг рубиновые глаза ётуна заблестели, а на губах мелькнула улыбка. Он не станет спасать Асгард, нет. Он убьёт дракона по другой причине – именно там он должен найти последний вензель. Путь в Асгард оказался длиннее ожидаемого: сперва долго ждали разрешения на посадку в Ванахейме, затем, ещё дольше, добирались до места открытия Радужного моста, наконец, ждали, пока его откроют. Только теперь Локи узнал и о печальной участи Хеймдалля, и о закрытии границ, и о бедственном положении собственного мира. Спутник бывшего царя оказался неразговорчив, но именно скупые комментарии сообщили Локи больше, чем сотни праздных слов. Ётун всё сильнее мрачнел, глубже надвигая на лицо капюшон, пальцы рук, затянутые в перчатки из драконьей кожи, всё чаще сжимались в кулаки. Слышать о том, как рушится всё, что он с таким трудом создавал не один год, было – нет, не больно, но крайне неприятно. Жаль было потраченных усилий, а ещё больше – потраченной впустую жизни. И сюда он стремился вернуться? У ворот дворца он разыграл с удовольствием спектакль перед охраной, искренне высказав всё, что думает об асах. С не меньшим удовольствием прошёлся по залам и коридорам бывшего дома, отмечая, что запустение ещё не сказалось на нём, и попутно понимая, что не ощущает Золотой чертог своим. С некоторым трепетом – недостойным воина – встретился лицом к лицу с дочерью. Отметил надежду в её взгляде, то, как она повзрослела за прошедший год, её силу – и беспомощность. Собственные глаза на девичьем лице, собственные жесты, манеры, даже разговор – воистину, Контромния была его лучшим творением. Захотелось протянуть руку, коснуться её щеки, ощутить под пальцами теплоту её нежной кожи – но Локи одёрнул себя. Не теперь. Не так. У нынешней царицы и так слишком шаткое положение, чтобы подрывать его родством с ётуном. Локи потребовал денег – баснословную сумму, и дочь, несмотря на все внутренние протесты, согласилась. Похоже, положение здесь действительно было отчаянным. Он мог бы сказать, что сделает это и без награды, но не собирался облегчать жизнь дочери. Он дал ей всё: жизнь, магию, процветающее царство – а она даже не сумела этого удержать. Он более ничего ей не должен. Всё же он позволил себе маленькую слабость, сыронизировал над её детской непосредственностью. Контромния, несомненно, узнала его, иначе не дрожали бы её губы, когда она спрашивала о Хельхейме. Спрашивала о Хельхейме! Как будто не сама отправила туда родного отца! Да, он пытался её использовать, сам подвёл дочь к этому шагу – но именно из-за некстати проснувшихся эмоций Контромнии они сейчас стояли по разные стороны пропасти. И Локи на миг захотелось, чтобы она поняла, прочувствовала всё то, через что ему пришлось пройти – ради неё. Чтобы поняла, что прежнего Локи уже не будет. Дочь, умница, почувствовала. Локи обдало жаркой волной её стихийной магии, которая кричала о прощении, о сожалении, о радости, что он, вопреки всему, жив – но волна угасла, вмиг покрывшись коркой льда, а Контромния не сделала ни малейшей попытки приблизиться. Она сожалеет – и не более. Вот теперь стало по-настоящему больно. Локи понял только сейчас, что всё это время ждал, что его примут с распростёртыми объятиями – только две главные женщины в его жизни – но, похоже, его не было слишком долго. Дочь научилась обходиться без него, ему больше нет места рядом с ней. Ничего, он справится. Как и всегда. И только брошенное вслед «папа» пробило броню отчуждения, в которой привычно укрылся Локи. Он всё-таки нужен ей. Значит, он убьёт дракона – не ради последнего вензеля и не ради Асгарда. Ради своей девочки. Он вернётся победителем, даст дочери повод с радостными криками броситься ему на шею, устроит разнос Совету, начнёт всё сначала. Если вернётся. Идти на бой с драконом в одиночку, имея в арсенале только кинжал и природную ловкость – самоубийство. Не об этом ли говорила Древняя Матерь? Получишь магию или смерть. Магия предпочтительнее. Пришпорив вытребованного у эйнхериев коня, Локи галопом поскакал в закат. Самый тёмный час – перед рассветом. Он должен успеть. *** Служанки беспрестанно сновали туда-сюда, поднося то отвары, по притирания, и на очередной стук закрывшейся двери и лёгкие девичьи шаги Дориан не обратила внимания. Она блаженно закрыла глаза, легла спиной на воду, наведя лёгкие отвлекающие чары, раскинула крылья. Тёплые струи ласкали тело, словно руки любимого, облачка пара касались кожи подобно дыханию, несколько поздних бабочек, принесённых в купальню, порхали по телу подобно лёгким поцелуям. Дориан внезапно ощутила на себе пристальный взгляд, прислушалась – и поняла, что вокруг необычайно тихо. Приподняла голову и увидела дочь, она сидела у края бассейна, ссутулившись, задумчиво пропуская воду между пальцев, и в упор смотрела на демона. Губы её чуть подрагивали, сердце – суккуб слышала его стук – сбивалось с ритма, словно Контромния хотела что-то сказать, но никак не могла подобрать нужных слов. Дориан поднялась на ноги, медленнее, чем хотелось, преодолевая сопротивление воды. Подошла к бортику. Поймала блуждающую в воде руку дочери, сжала её пальцы в своих. - Что-то случилось? – спросила она. Контромния кивнула. - Он любит тебя, мама. По-настоящему. Дориан сдержала вздох. Речь, несомненно, шла о Лейве, ни к кому другому её девочка не испытывала столь искренней симпатии, и выступать в роли соперницы и одновременно утешительницы собственного ребёнка было задачей непростой. Видят Боги, Дориан подобного не желала. Понятно, отчего и Зов подействовал сильнее ожидаемого – чары легли на благодатную почву. Внимание молодого аса ничуть не волновало её, но вот Контромния... Что именно заставило её сомневаться и искать объяснений? Схождение в Мидгард? Вчерашняя сцена, свидетелем которой она стала? Демон чувствовала через прикосновение боль, которую испытывала дочь, её потерянность, отчуждение, одиночество – неужели так глубоко мог ранить сердце её девочки этот ас? И зачем она только приблизила его! Дориан понимала, что молчание затянулось, но никак не могла найти подходящих слов. Она всё же попробовала: - Не знаю, что и сказать… Это шутка Фрейи, не иначе, с чего бы Лейву… Контромния, до этого безразлично следившая за мерцанием воды, вдруг подняла голову и удивлённо вздёрнула бровь. - При чём здесь Лейв? Я говорю о па… о Локи, - запнулась она. Сердце Дориан пропустило удар, а потом затрепыхалось, как пойманная в силки птица. Вода в купальне стала отчего-то холодной, а воздух – горячим, как дыхание огненного великана. Суккуб сжала ладонь дочери в своей так сильно, что Контромния вскрикнула и отдёрнула руку. - Ты его видела? Где? Когда? Он жив? Дориан бросилась грудью на бортик бассейна, вцепилась когтями в край, и не сразу поняла, что заполнивший уши треск – это звук крошащегося под её напором мрамора. Сделала глубокий вдох, взглянула в испуганное лицо дочери, поспешно втянула когти. - Прости. Я просто... слишком разволновалась. Хотела отступить на шаг, но Контромния удержала, накрыв руку матери своей. - Пожалуйста, мама. Я видела его несколько минут назад, здесь, во дворце, говорила с ним. Дориан отчаянно хотелось дёрнуться, побежать навстречу мужу, но по ровному тону дочери она понимала, что уже опоздала. Быть может, в тот самый момент, когда она плела своё заклятие… Губы демона тронула усмешка. Заговор не был слабым или неудачным. Это она проявила глупость и самонадеянность, не поверив, что «здесь» означало «за стеной». Он был так близко… - Ушёл? – выдохнула Дориан безжизненно. Контромния кивнула. – Что он тебе сказал? Если то, что любит меня, не верь, это было произнесено, чтобы тебя утешить… - Он такого не говорил, - напряжённо ответила дочь, словно произносимые слова резали ей язык. – Он сказал, что умирать больно, а жить… - девушка запнулась, добавила сквозь слёзы: - …ещё больнее. Дориан запрыгнула на край бассейна, притянула дочь к себе, спрятала её лицо на своей груди, обняла-укрыла крыльями, поцеловала в макушку. Прошептала: - Это правда, жить больнее. Только ни ты, ни я, ни он сам не виноваты в этом. Хочешь, вини норн, хочешь, богов, саму жизнь. - Это ничего не изменит, - всхлипнула дочь. - Верно. Но тебе станет легче. Плечи ребёнка напряглись, она приподняла голову, посмотрела на маму. - Я сказала, что отец любит тебя, тебе стало легче? Дориан попыталась изобразить улыбку. - Да с чего ты это взяла? - Твой серебряный анк. Я мельком видела, он носит его на запястье. До сих пор. Он помнит тебя, он думает о тебе. Суккуб покачала головой. - Нет, доченька. Этот кулон он попросил у меня незадолго до казни. В качестве лекарства от безумия. - Значит, ты и есть его лекарство от безумия. - И меня следует принимать в малых дозах, - попыталась пошутить Дориан. – И где сейчас твой отец? Почему не остался? - Он останется. Когда убьёт своего дракона, - помрачнела Контромния и, отстранившись, отвернулась спиной. - Прежде это называлось «ловить своих демонов», - положила руку на плечо дочери Дориан. – Не надо щадить моих чувств… Спина девушки закаменела, как и её голос, произнёсший: - Твои чувства тут ни при чём, мама. Я говорила о драконе северных пустошей. Суккуб притянула колени к груди, спрятала лицо в ладонях, со вздохом запахнулась в крылья. Это было больно: разминуться со своей судьбой на шаг, обрести надежду и вновь с тревогой ждать, что она окажется разрушенной. Это было больно, что между ней и Асгардом Локи выбрал Асгард, впрочем, так было всегда. Не о чем сожалеть. Она прочти смирилась со смертью любимого, второй раз будет легче. Нужно быть сильной. - Он ушёл один? – Дориан только сейчас вспомнила, что утром дочь собиралась к Тору в Мидгард, почему бы им не отправиться вдвоём? И разве Тор, в отличие от её мужа, не преминул бы засвидетельствовать ей своё почтение по прибытии? – И где Тор? - Один, - глухо отозвалась Контромния. – Дядя Тор прибудет через пару дней, ему нужно обеспечить безопасность семье. В нас стреляли в Мидгарде. Дориан обречённо вздохнула. Удивляться уже не было сил, она спокойно поинтересовалась: - Чего ещё я не знаю? Контромния обернулась, покачала головой: - Я очень волнуюсь за него, мама. Дядя Тор – он сильный, он справится, и он помог бы папе, но у нас нет нескольких дней. А папа – он упругий и жёсткий, как стальной клинок, и холодный, как лёд, но где-то глубоко внутри, - она коснулась пальцами груди, - он кричит от боли. Я боюсь, он может натворить глупостей. - Помогай ему боги, - прошептала Дориан, заключая дочь в объятия.