Ты - моя дочь.

В собственный чертог всё же пришлось зайти. Во-первых, переменить платье. Юбка была слишком длинной, идя босиком, Дориан несколько раз наступала на подол. Да и изорванный край не годился для визитов к царице. Во-вторых, найти подходящую обувь. Левую ступню при каждом шаге приходилось ставить на ребро, чтобы от боли судорогой не сводило ногу, и не вылетали искры из глаз, а в излюбленных демоном туфлях и ботинках на каблуках это было невозможно. И, если найти простое домашнее платье длиной до щиколотки оказалось несложно, то с обувью пришлось повозиться. Демон перемерила и обросила не менее двух десятков пар, пока на дне очередного сундука нашла подходящую: шёлковые туфельки на кожаной подошве, совершенно мягкие и бесшумные. Дориан позволила себе присесть на край сундука и на мгновение предаться воспоминаниям. Эти туфли подарил ей один из послов, в ту пору, когда через царицу пытались заручиться благосклонностью Локи Всеотца. Посол, то ли по незнанию, то ли умышленно, преподнёс царице во время аудиенции обувь, которую носили рэйские дворцовые шлюхи, дабы бесшумно проникать в чужие покои и выскальзывать обратно. Дориан подарок благосклонно приняла, а в ту же ночь, как она узнала позднее, незадачливый посол в одних подштанниках, сопровождаемый доблестными эйнхериями, столь же бесшумно покинул пределы Асгарда, чтобы никогда более в них не появиться. Поговаривали, Всеотец был настолько благосклонен, что, заботясь о чести посла, и принимая во внимание его неподобающий вид, отправил его не в ближайшее селение, а в глушь, где обитали только дикие звери. Ещё поговаривали, что посол по возвращении перестал ухаживать за дамами, зато выучился дивно петь. Дориан улыбнулась воспоминаниям. Как приятно было сидеть здесь, мечтательно погрузившись в прошлое, позволяя мыслям лениво течь вольным потоком, и ни о чём не думать! Демон стряхнула с себя ощепенение, решительно поднялась и, стараясь не хромать, бодрым шагом покинула чертог. Её по-прежнему ждала дочь. Контромния стояла у раскрытого настежь окна, пронизывающий ледяной ветер трепал её распущенные волосы и швырял в лицо снег вперемешку с дождём, деликатно скрывая дорожки слёз на щеках. Стоило Дориан переступить порог, как дочь вздёрнула подбородок и сильнее расправила плечи – но не обернулась. На губах суккуба дрогнула улыбка: знала бы её девочка, насколько сейчас она похожа на отца! И тотчас мрачная тень пробежала по лицу: она знала. Потому с настойчивой ненавистью вытравляла это сходство и из себя, и из Локи. Дориан поёжилась от пробежавшего по спине холода – это всего лишь ветер, негоже ей бояться собственного ребёнка – и попыталась что-то сказать, но внезапно раздавшийся прямо под окнами протяжный звериный вой заставил её вздрогнуть. - Волки воют, - констатировала Контромния. – Поговаривают, это к несчастью. - Возможно, - так же сухо ответила Дориан. – Хотя, мне кажется, нечего предрекать то, что уже происходит. Дочь затворила окно, медленно повернулась. Её глаза лихорадочно блестели, на щеках горел неверный румянец, а губы были искусаны. Но голосом она владела безупречно, как и подобает царице. - Я ждала тебя раньше, мама. Дориан кивнула. - Я несказанно рада, что ты меня всё же дождалась. Разговор не клеился. Слова слетали с губ совершенно не те, суккуб мысленно упрекала себя, что не умеет найти общего языка с дочерью, да не очень-то и пытается. Время доверия ушло безвозвратно, между ней и Контромнией сейчас пролегала пропасть глубже Бездны, и, хотя дочь стояла на расстоянии вытянутой руки, сделать шаг навстречу было для суккуба равносильно прыжку вниз. Дориан молчала, внимательно изучая знакомые и вдруг ставшие далёкими черты ребёнка, и Контромния молчала тоже. Но ожидание, вспухшее, как гнойный нарыв, мучил юного демона сильнее. Девушка первая не выдержала и вспорола тишину, с вызовом спросив: - Ты пришла говорить о нём? Дориан выдержала на себе испытующий взгляд, уверенно покачала головой. - Нет. Я пришла говорить о тебе. О твоей мудрости. И о твоей выдержке. Дочь слегка расслабилась, опустила плечи. И услышала: - Царица Асгарда слишком милосердна, чтобы дважды казнить своего отца, но достаточно жестока, чтобы мучить его день за днём? Контромния нахмурилась, в защитном жесте сложила руки на груди. - Я просто пыталась отстранить его от власти. Его влияние становится слишком сильным. - Темница? – предложила Дориан, ужасаясь произносимым ею самой словам. - И сделать из него мученика? – фыркнула в ответ дочь. - Тогда казнь. - Он бессмертен. Дориан нарочито равнодушно пожала плечами. И произнесла слова ещё более крамольные. - Разрубленному пополам нелегко плести интриги. А безголового никто не станет слушать. - Я уже казнила его! – с горечью выплеснула дочь. В её голосе наконец зазвучали эмоции: обида и отчаяние, а ещё растерянность заблудившегося в дремучем лесу ребёнка. Но Дориан была непреклонна. - О, так это всего лишь месть. Ты раз от раза швыряешь его на край Бездны, чтобы с упоением наблюдать, как он выкарабкивается. За то, что, как ты считаешь, он сделал это же с тобой. Я полагала, подзаборная мстительность не к лицу царице просвещённого мира. - Зато к лицу дочери рэйской шлюхи и асгардского раба, - выплюнула со злостью Контромния. Суккуб вспыхнула и сжала кулаки. Скажи это Локи, она уже влепила бы ему пощёчину, не раздумывая. Потом бы долго извинялась. Ударить дочь она не могла. Контромния сейчас упивалась собственным унижением, и подливать масла в огонь хотелось меньше всего. Но и оспаривать слова дочери не стоило. Дориан нашла в себе силы величественно кивнуть. - Ты права. Но не происхождение определяет то, кем мы становимся, а лишь мы сами. Ты – Царица Асгарда, мать восьми миров, ты давала клятву заботиться обо всех своих детях. Ты – хранитель нашего мира. И неважно, в золоте ты или в рубище, ты должна держать себя достойно. И быть мудрой. И, проламывая тонкий ледок, пролёгший между ними, Дориан подошла и обняла дочь руками и крыльями. Судорожный вздох Контромнии послужил ответом. - Я понимаю, как тебе тяжело, - продолжила суккуб, шепча в макушку ребёнка. – Ты придумала образ отца, соствила его по своим мечтам и моим рассказам, и этот образ легко было любить и чтить. И вот негаданно является живой человек, из плоти и крови, совсем не похожий на то, что ты представляла, и с ним неудобно, странно, иногда страшно. Ты боишься показаться недостойной рядом с ним, боишься, что разочаруешь его – ведь ты его совсем не знаешь – и пытаешься всем и каждому доказать, что ты сильнее. Ты боишься, что он отнимет у тебя власть – не умышленно, а просто потому, что к нему прислушиваются, ему верят. И ты забываешь, что величайшая мудрость правителя – не делать всё самому, а переложить большую часть забот на плечи других, кто лучше в них сведущ. – Дориан поцеловала дочь в макушку и продолжила: - Ты справляешься с тяжелыми задачами, и я горжусь тобой, равно как и твой отец. Только не нужно тащить этот груз в одиночку. - Беру пример с Локи, - буркнула Контромния, и суккуб услышала в голосе дочери пробивающуюся сквозь слёзы улыбку. – Он никому не доверяет. - Не доверял, - поправила Дориан. – И здорово за это поплатился, расплачивается до сих пор. Не повторяй его ошибок, дочь, будь умнее. Ты же женщина. Контромния выскользнула из материнских объятий, пробежала кончиками пальцев по лицу, под косметическими чарами скрывая следы слёз и сомнений. Качнулась с пятки на носок и, неуверенно подняв взгляд, проговорила: - Спасибо, мама. Дориан всплеснула руками: - За что? Я ничего не сделала. Я даже не могу вовремя прийти, когда нужна тебе. По-моему, я ужасная мать. Контромния фыркнула. - Ты всю мою жизнь уверяла, что у меня самый лучший во Вселенной отец. Теперь, когда мне удалось познакомиться с ним поближе, я делаю вывод, что на его фоне ты – просто образчик материнства. Дориан рассмеялась. - Сомнительная похвала. - Зато честная. - Такой ты мне нравишься гораздо больше. Амора Бьёрндоттер отлепилась от стены, которую подпирала со скучающим видом, только после третьего оклика, сопровождавшегося жжением в плече и онемением кончиков пальцев. Потёрла руку, в которой вибрировал датчик, исподлобья зыркнула, поднимая с пола тяжеленное ведро с помоями, расправила плечи и гордо прошествовала к выходу. В спину ей раздался приглушённый шёпот и смех товарок. Ведьма замерла на мгновение, вскинула голову, как норовистая кобыла, и, бессовестно виляя бёдрами, вышла в закуток, открывающийся на задний двор. Оставшись одна, тотчас выпустила ведро из рук. Грязь расплескалась на пол, на подол и башмаки. Амора недовольно поморщилась, жестом попыталась высушить платье, но магия не сработала. Ведьма со злостью сжала кулак и треснула блокирующим силы браслетом по стене, добилась только того, что ушибла руку. Вспышка ярости утихла так же стремительно, как и возникла, на Амору вновь навалилась апатия. Она прислонилась к стене и вперила невидящий взор в дверной проём. Снаружи шёл снег. Амора ненавидела снег. Первое осознанное воспоминание детства: это сугробы, в которые проваливаешься по грудь, холод, ночь, и напуганная маленькая девочка, одинокая и несчастная. И бескровное мамино лицо с посиневшими губами, на которых не тают снежинки. Её мать была ведьмой Железного Леса. После её смерти, случайной или злонамеренной, Амора не знала, да и не очень-то хотела знать, девочку приняли на воспитание другие ведьмы. Несколько лет её терпели за происхождение и сильный магический потенциал, но никому не нужный ребёнок быстро превратился в наглого и самоуверенного подростка, чья яркая красота привлекала многих мужчин. И ведьмы, не потерпев конкуренции, просватали Амору в качестве наложницы одному зачастившему к ним благородному асу по имени Бьёрн. Благодаря своей привычке подглядывать и подслушивать Амора успела вмешаться в чинимое над асом колдовство и убедила его, что он любит её ну прямо как родную дочь. Благородный Бьёрн забрал юную деву в Асгард, поселил у себя в доме, дал ей собственное имя и стал называть дочерью. Первые года два Амора была счастлива. Но вскоре ей захотелось большего: дорогих нарядов, изысканных украшений, лучшего скакуна, собственную ладью. Она полагала, что приёмный отец обязан удовлетворять все её прихоти, и таскала из его сундуков деньги, транжиря их направо и налево. Бьёрн, в свою очередь, таскал её по чертогу за рыжие косы и громко пояснял, что пора бы девке, если уж не овладеть каким-нибудь ремеслом, то хотя бы научиться вести хозяйство, чтобы не сидеть на отцовой шее. Амора в ответ уверяла, что ремеслом согласна овладеть только одним, но вряд ли её отцу понравится, что его имя станут полоскать во всех притонах мира. Скандалы становились всё более частыми и более громкими, стихийные вспышки магии Аморы – всё более яростными. Закончилось тем, что она запустила в отца материализованным кинжалом, пробив ему насквозь плечо, и была изгнана с позором и летящим в спину отцовским проклятием. Выскакивая из чертога в снежную морозную ночь в лёгком платье и шёлковых туфельках, Амора была уверена, что никакие проклятия ей не страшны. Но, побродив по улицам до рассвета, и убедившись, что все двери постоялых дворов, таверн и даже весёлых домов без отцовских денег для неё закрыты, а вчерашние друзья внезапно забыли о её существовании, она поняла, что ошиблась. Спустя два дня ведьма покинула Асгард с заезжим наёмником, дав себе зарок, что никогда более сюда не вернётся. Помотавшись за жизнь по двум десяткам миров, она всегда выбирала такие, где и не слышали ни о снеге, ни об Асгарде. Когда к ней пришёл ётун, она долго хохотала, прогнав его, а потом, узнав, что на нём можно заработать, решила пригреть у себя. Откуда ей было знать, что этот хелев ётун притягивает неприятности, как собака – блох! И вот теперь по его милости она торчит в самом затхлом углу ненавистного Асгарда и смотрит на ненавистный снег. - Опять бездельничаешь, лентяйка? – бархатистый голос хранителя чертога окликнул ведьму снаружи. Амора медленно перевела взгляд на подошедшего Лейва, медленно подняла ведро, медленно приблизилась к входу. И, резко развернувшись всем корпусом, выплеснула помои прямо под ноги мужчины. Тот отпрыгнул и расхохотался. Амора отшвырнула ведро, демонстративно вытерла руки о передник и повернулась, чтобы уйти. Лейв поймал её за локоть, развернул к себе лицом. Не переставая улыбаться, произнёс: - Ты забыла, красавица. Амора, не глядя, протянула руку за поданным ведром, но взялась не за ручку, а за запястье аса. Сжала пальцы, понимающе кивнула. Неуловимо-резким движением упала на грудь Лейва, обвила его шею руками, запустила пальцы в его волосы. Через мгновение отпрянула. Злополучное ведро вновь полетело в припорошенную снегом грязь. - Смотрю, от протеза избавился, - проворковала она. – Значит, слухи не врут, и украденный эликсир Идунн достался тебе? И несчастного ванахеймца тоже ты убил? Лейв помрачнел. Улыбка превратилась в холодный оскал. Амора отступила на шаг. Хранитель чертога склонился к ведьме, сжал её плечи и с силой тряхнул: - Хватить болтать чушь! Амора расхохоталась ему в лицо: - Давай, сожми ещё немного, и сломаешь датчик. А там уж я и сама найду дорогу отсюда. Лейв убрал руки. Ведьма повела плечами, стянула с головы платок, ярко-рыжие косы упали на плечи. Амора стянула шнурок с одной косы, распустила её, медленно начала переплетать, под каждую прядь подкладывая новую фразу: - Тебе ли не знать, благородный господин, что черновую прислугу не замечает никто. Ни господа, ни слуги господ. Они все считают нас пустым местом, и не стесняются обсуждать при нас всё. Так что последняя дворцовая крыса знает и о скандале с целительницей, укравшей эликсир, и об её исчезновении. И, конечно, о недавнем убийстве. Видя твоё чудесное исцеление, нетрудно догадаться, что эликсир достался тебе. А, зная о твоём успехе у юных дев, можно предположить, что и украден он был для тебя. Девица исчезла в ту же ночь, сомневаюсь, что она сбежала от стыда в родной дом. Полагаю, ты помог ей. И, не исключаю мысль, что некий ван был свидетелем того, как ты возвращаешься с обагрёнными кровью руками, - Амора усмехнулась, - или просто видел, как ты её убил, за это и поплатился. Или он видел что-то ещё? Ведьма вплела шнурок в волосы, завязала его, откинула косу за спину. Выжидательно сложила руки на груди. - Досужие домыслы, - поморщился Лейв. - Пусть так, - кивнула ведьма. – Может, леди Дориан будет интересно их послушать? Или леди Эйр? Или самой царице? - Может, тебе вообще больше не придётся разговаривать? – ответил Лейв. - Это вряд ли. Дело в том, что заклятие, которое я наложила на рунный круг, снимается голосом. Так что, если тебе по-прежнему нужно то, что лежит в тайнике, ты будешь меня беречь. Мужчина хмыкнул. - Запру тебя понадёжнее, чтоб никто не украл, и разговаривай со стенами, сколько влезет. Пойдём прямо сейчас? - У меня другое предложение. Ты переведёшь меня отсюда в разряд благородной прислуги. Буду твоими глазами и ушами, и буду всегда на виду и под рукой. Определишь меня к Дориан, а я немедленно забуду всё, что тебе тут наговорила. Согласен? - Контромния знает тебя в лицо, да и Локи тоже. Сколько ты пробудешь в горничных? Четверть часа? - Я умею быть незаметной, мой господин. И полезной тоже. С этими словами Амора взяла мужчину за руку, незаметным движением обмотала свой рыжий волос вокруг его запястья, запечатала скрещенные концы поцелуем. Волос превратился в тонкий золотой браслет, слившийся с кожей, а взгляд хранителя чертога потеплел. Через час Амора Бьёрндоттер вышла из купальни, отжимая вымытые отваром на соке полынного корня и чернилах каракатицы тёмно-каштановые волосы, и принялась одеваться. Новый наряд, определённый ей по статусу, нравился ей гораздо больше. Жизнь потихоньку налаживалась. Локи открыл глаза и тут же зажмурился. Низкое предзимнее солнце отчего-то непременно сегодня решило побаловать асгардцев своим присутствием, и теперь нещадно било лучами прямо в лицо советнику. Странно. Он давно не позволял себе спать так долго. Локи накрыл ладонью глаза и окончательно проснулся. Ощущения были премерзкие. Во рту поселилась огненная пустыня Муспельхейма, в которой от души нагадили кошки. Вместо головы кто-то приделал ему бычий пузырь, наполненный бурлящим ядом и готовый лопнуть от любого неосторожного движения. А мышцы и суставы отзывались болью даже на дыхание, что могло быть спровоцировано только падением на советника одной из башен дворца. Локи позволил себе вздох сожаления и неутешительный вывод: накануне он напился. Очень медленно, стараясь не расплескать яд в бычьем пузыре, советник перевернулся на живот, прижал пульсирующий висок к холодному каменному полу. Стало немного легче. В уме крутились бессвязные фантасмагорические картинки и обрывки фраз, но складываться в картину вчерашнего дня они упорно не желали. Локи попробовал напрячь память. Бычий пузырь завибрировал, угрожая лопнуть, и советник сдался. На всякий случай сжав ладонями пульсирующие виски, он занялся тем, что давалось легче всего: начал строить логическую цепочку. Итак, он напился, это ясно, как день. Поморщившись, Локи упёрся ладонями в пол и медленно поднялся на локтях. Напиваться до неприличия, чтобы не дойти до собственной кровати – а пол перед глазами был лучшим тому подтверждением – он мог в компании только одного человека во Вселенной: брата. Перепить Тора в Асгарде не мог никто. Но и с братом Локи не стал бы пить без повода. Следовательно, повод был. С горя или с радости? Локи медленно распрямил локти, вытягиваясь в струну, напряг ноги, упираясь на кончики пальцев, и замер. Мышцы немедленно взвыли от боли, а через три глубоких вдоха заметно задрожали от напряжения руки. Локи заставил себя сосредоточиться на другом. В сознании медленно вспыло лицо раскрасневшейся Сиф с глупой улыбкой на губах, какая бывает только у просватанных невест. Конечно, помолвка. Следовательно, пили с радости, прощались с холостяцкой жизнью брата. Зачем так много? Проблески воспоминаний забрезжили где-то на краю, Локи почти удалось ухватить ускользающую мысль – но тут предательски дрожавшие руки подогнулись, и советник плашмя рухнул на пол. Голова всё-таки взорвалась, из глаз посыпались искры, а когда зрение восстановилось, Локи увидел своё предплечье, изборождённое свежими, едва зарубцевавшимися шрамами, и проснувшаяся память услужливо высыпала на него события минувшего дня, словно камни из корзины. Советник тяжело вздохнул. Последний камень память всё же припрятала, поскольку пути из Обсерватории до собственных покоев Локи уже не помнил. Только собственные кошмары, в которых незваной гостьей мелькала Дора. Стиснув зубы, Локи поднялся на ноги, нетвёрдой походкой обошёл чертог, заглянул во все углы, но ни под кроватью, ни в купальне растерзанного тела демона не обнаружил. И выдохнул с облегчением: если Дора и не примерещилась ему, то ушла на своих ногах. В любом случае, через пару часов им вместе отправляться в Ванахейм, он её увидит. А пока следует привести себя в порядок. Локи успел раздеться по пояс и облиться холодной водой, когда в дверь постучали. Звук был короткий и требовательный, не оставляющий сомнений о личности стучавшей. Локи спешно накинул чистую рубашку, натянул сапоги и отворил дверь. - Ваше Величество, - церемонно поклонился советник. – Чему обязан… Он не договорил «удовольствию видеть вас». Распрямившись, Локи поймал на себе взгляд Контромнии, с интересом рассматривавшей следы ран на его груди. В нём были жадное любопытство и восторг, так смотрят дети на волшебный фонарь или учёные на наколотое на булавку насекомое. Советника этот взгляд покоробил. Он спешно затянул шнуровку у горла, отступил на шаг, жестом предлагая войти. Контромния вошла, небрежно захлопнула дверь, вздёрнула подбородок и, глядя сверху вниз, хотя была ниже отца ростом, высокопарно проговорила: - Господин советник, вы заставляете себя ждать. Я уже трижды посылала за вами, но никто не смог вас добудиться! Пришлось прийти к вам самой. Локи ещё раз церемонно поклонился. - Простите, моя царица, мою неучтивость. Я смиренно готов выслушать, для каких целей вам понадобилась моя скромная персона. Дочь, видимо, ожидала чего угодно, только не холодной вежливости. Локи заметил – хотя и опустил взгляд на носки собственных сапог – как она вспыхнула, потом в защитном жесте сложила руки на груди. Вздохнула несколько раз, пытаясь подобрать слова, и так и не смогла начать. Молчание затягивалось. - Ваше Величество? – напомнил о себе советник. - Будто сам не знаешь, - выплюнула царица, отходя к окну. Она пыталась выглядеть небрежной, но вцепившиеся в подоконник пальцы выдавали её волнение с головой. Локи усмехнулся краешком губ. Пришла извиняться за вчерашнее, и никак не может переступить через себя. Знакомо. Он не станет ей помогать. - Я недогадлив, моя царица, - посетовал Локи. – Без вашей помощи… И тут она удивила его. Обернулась резко, не скрывая стоящие в глазах злые слёзы: - Ты говорил, что сможешь сделать из меня совершенное оружие. Я пришла научиться. У Локи хватило самообладания молча кивнуть.