Мой милый "визави": Позволь мне любить тебя

Уж если ты разлюбишь — так теперь, Теперь, когда весь мир со мной в раздоре. Будь самой горькой из моих потерь, Но только не последней каплей горя!

— Таким образом, обеспечение гармонического учения, общественно-полезного труда и всех видов творческой деятельности, — лектор вдруг затих, повернувшись к аудитории, и поправил свои очки, показательно кашлянув, — Оливер Харди-Льюис, — раздалось громко эхом в ушах парня, и он, тряхнув головой, сфокусировал взгляд на преподавателе. — Надеюсь, Вы так задумались о построении педагогического процесса, — сложил он руки за спиной, делая пару шагов вперёд. — Простите, — единственное, что смог пробормотать студент, заливаясь алым и косясь на взгляды и усмешки одногруппников. Мужчина лишь негромко хмыкнул, вновь поправляя свои очки, и продолжил лекцию. Оливер дал себе мысленную пощёчину, ведь, чем ближе был конец учебного дня, тем ближе встреча с Ричардом, и тем выше вероятность у него слететь с катушек. По коже вдруг пробежал неприятный холодок, когда Оли представил мужскую руку, что схватила его, пытаясь остановить, но проблема в том, что этого не произошло. Ни при их первой встрече возле университета, ни сегодня утром. Ричард, какая бы ни была ситуация, всегда останавливал мальчишку, касаясь ладони, переплетая пальцы, или беря за запястье, и Оли даже не обратил внимание на перчатки, что были надеты на мужчину сегодня, словно он, подсознательно ожидая хоть какого-то прикосновения, выдумал себе несуществующие моменты. В реальность его вернула рука Тони, что упала на плечо друга нетяжелым грузом. — Снова завис? — спросил он, улыбаясь. — Да, я…слушай, сегодня… — А, точно, — парень начал что-то искать в своей сумке, и вытащил оттуда сложенную в несколько раз листовку, — мы с Чарли идём на концерт The Killers, — он гордо ткнул пальцем в дату, — так что сегодня домой без меня. А ты что хотел сказать? — Грейс убрал листовку и облокотился о парту, приготовившись слушать. — А…да так, — Оливер неловко улыбнулся, убирая вещи к себе в небольшой рюкзак, — не важно. Тони лишь пожал плечами. С коридора его окликнул Чарли, и он, быстро похлопав друга по спине, сбежал по уровням вниз, выбегая к парню. Оливер остался в аудитории один.       Ричард нарезал круги возле своей машины, то и дело поглядывая на главный вход в учреждение, откуда толпой выходили студенты, и, увидев Тони, подался вперёд, словно этот небольшой шаг как-то укоротит время их с Оливером разлуки. Через пару минут вышел и Льюис, с опаской оглядываясь, и сжимая лямку рюкзака, и Ричард хотел было позвать мальчика, но вдруг прикусил язык, а голос его сел, и он с ног до головы оглядывал юношу, задержав взгляд на его лице, подумав, что шанс вот так рассматривать парня ему выпадет далеко не скоро. Но Оливер заметил его, и уже через секунду его потерянный взгляд сменился на озлобленный и хмурый, а брови моментально поползли к переносице. Младший неторопливо возобновил шаг, сократив расстояние в тридцать метров, и оказался возле манновского автомобиля, без слов усаживаясь на пассажирское место, когда Ричард открыл мальчику дверь. Руку подавать не стал — бессмысленно. — Как прошёл твой день? — Едем, куда ты хотел, говорить буду только там, — пробурчал мальчишка, вновь прилипая к окну, словно оттуда виден не поток машин и домов, который лишь единожды сменяется на небольшой приуниверситетский парк, а самые незабываемые на свете виды. Ричард, решив не насаждать юноше, молчал всю дорогу, но сердце его никак не унималось, так громко стуча и дрожа о рёбра, что частенько Манну хотелось сжать рубашку в районе этого глухого биения.       Когда знакомые места стали сменяться неизвестным пейзажем, Оли напрягся, боясь, что Ричард держит путь к тому домику у озера, но когда они проехали ведущий туда поворот, он немного расслабился, видимо, для того, чтобы вновь зажаться, ибо они держали путь по совершенно незнакомому району. Как только Ричард заглушил двигатель, Льюис моментально открыл дверь автомобиля, не позволяя мужчине помочь с этим, и вышел из него, бросая подозрительный взгляд на Манна, оглядевшись. — Это мой дом, — произнёс он, и, даже будучи на расстоянии в несколько метров, Оливер почувствовал лёгкую дрожь, что вдруг пробежалась по кончикам пальцев рук, — временный. — Ты хочешь, чтобы я туда зашёл? — Ричард остановился, уже почти потянувшись к ключу. — Желательно. — Ну, так уж вышло, что мне плевать на твои желания, поэтому говорить будем здесь, — Оли безразлично пожал плечами и сложил руки на груди, ожидая действий. — Хорошо, я понял. Забор здесь высокий. — Твои пол часа пошли, — Ричард мог бы усмехнуться от того, как мальчишка научился искусно управлять взглядом, чтобы влиять на собеседника, если бы не наинеприятнейшая ситуация, в которой он сейчас находился. Безусловно, видеть Оли так близко — подарок, но не при обстоятельствах, когда парнишка диктует условия таким холодным тоном. — Как прошёл твой день? — бровка медленно поползла вверх, когда парнишка услышал этот вопрос вновь. — Ты хочешь потратить своё время на это? — На то, чтобы узнать твоё самочувствие сегодня? Безусловно. — Мне плевать, — фыркнул младший, — день проходил замечательно до момента встречи с тобой. — Я рад, — выдохнул мужчина, делая совсем небольшой шажок вперёд, и это не осталось без льюисовского внимания, однако он лишь мельком глянул вниз, всё также оставаясь на месте. Ричард не утомился. Он просто чертовски сильно устал, потому что сегодня ночью мать с отцом вновь названивали ему, в ожидании точной даты прибытия их сына, и Рич ненавидел себя за то, что сейчас не рядом с семьёй, но здесь, в Клойде, у него есть кое-что очень-очень важное, поэтому он должен оставаться сильным. Зачесав волосы назад, он глубоко вздохнул.  — М-м, знаешь… Я задержался на полгода, не так ли? Но это было необходимо, и сейчас я с гордостью хочу тебе заявить, что по нашему приезду ты будешь зачислен на курсы подготовки по деятельности специалиста в области семьи при одном очень хорошем университете. Я там учился, и знаю, о чём говорю. — И? — Манн опешил, вдруг забывая всё то, что хотел и готовился сказать всю ночь. — Ты что, совсем не понимаешь, что происходит? — начинал злиться Оли, напрягаясь. — Дело не в этих чёртовых шести месяцах, а в том, как ты поступил два года назад! Ты…- он почти задохнулся от возникшей ярости. — Ты бросил меня! Просто оставил одного выкапываться из навалившегося дерьма! Где ты был, когда отец оставил меня без средств связи с миром? Где ты был, когда все мои учителя с директором обрушили на меня обвинения в виде слов о том, что я растерял все свои навыки, и теперь у меня нет ни единого гребаного шанса поступить ни в один университет?! — с каждым словом Оливер делал шаг вперёд, пока, наконец, не достиг Ричарда почти вплотную, тыкая пальцем в мужскую грудь. — Где ты, черт подери, был, когда я не спал ночами, ожидая хоть какого-то ответа от тебя?! — по его алым щекам потекли крупные горячие слёзы, а бровки мучительно изломились. — Где ты был, когда я так сильно в тебе нуждался? — его голос дрогнул, и руки, как и всё его существо, в миг задрожали. — Где ты был? — спросил он тихо, глядя Ричарду прямо в глаза, пытаясь там найти ответ хоть на один его вопрос. Манна пронзили страдание и страх, что отражались в этих серых металлах, огромный всепоглощающий страх, от которого хочется лезть на стенку, исчезнуть, тихо-тихо переждать эту «бурю», и так много видел Ричард в этих глазах, и так много он не знал. — Оливер, пожалуйста, — он сжал губы, стараясь сдержать мокрую дорожку слёз, не в силах выносить эти отчаянные крики сердца его мальчика, — я так поступил по своей вине. Я испугался, Оливер. Твоего отца, ответственности, я боялся потерять тебя навсегда. — Для меня эти два года были Вечностью. — Я знаю, я…я изменился. Оливер, клянусь, всё то время, что я был в Кёльне, я думал о тебе, и работал на наше с тобой будущее. Я прошу тебя, — Ричард сжал ладони в кулаки перед тем, как потянуться к юноше, но вновь опустил руки вдоль тела, когда мальчик сделал предупреждающий шаг назад, — прошу, доверься мне. Мои слова — не пустой звук, и никогда ими не были, ты знаешь это. — Не подходи ко мне, Ричард! Даже не думай, что я снова попадусь на твои речи! Считаешь, приехал весь такой охуенный, произнёс пару строк и всё — я твой?! Я никогда не вернусь к тому, что было два года назад, — его голос внезапно прозвучал очень сипло, и Оливер продолжил уже тихо, почти не слышно, — я ни за что не допущу этого. Твоё время…завершилось досрочно, — Льюис, не глядя на мужчину, развернулся и направился к выходу со двора, как вдруг его кисть пронизывает миллионы молний, когда жар чужой ладони разгорается по всей его коже. — Оливер, — названный вмиг оборачивается, и, Льюис мог бы поклясться, он никогда не видел прежде такого взгляда у Ричарда. Таких отчаянных и просящих глаз, сжатых в ниточку губ, и сильно напряжённых скул. Горячая ладонь медленно скользит вниз, к пальцам, пытаясь сплести их. — Оливер, я ведь никогда не отпускал тебя раннее, разве нет? — Я не верю тебе, Ричард.       Мужчина еле заметно кивнул, закусив губу, и вдруг притянул парня к себе, кладя его ладонь на свою грудь в районе сердца. Оливера прошибает током, когда он чувствует под подушечками пальцев гулкое торопливое биение. — Ты чувствуешь это? Как ты можешь не верить моим словам, что идут от всего сердца? Сердца, которое сейчас буквально разорвётся на миллионы кусочков, — его голос шептал рядом, возле льюисовского виска, чуть выше ушка, так близко, горячо, волнующе. — Ричард, перестань, — Оливер, не поднимая головы, упирался в землю, всё ещё не позволяя старшему полностью завладеть его телом, и не расслабляясь ни на секунду, чувствуя, как его кисть, где Манн так крепко держит, отдаёт спазмами. — Я не перестану. Ни на день, ни на час, ни на одну секунду я не перестану добиваться тебя вновь. Ты — всё, что мне нужно от этой жизни, и я ни за что не позволю нам вновь расстаться, — Ричард прижимает ладонь к груди ближе, и Оливера буквально обкатывает волна крепкого жара, когда он чувствует, как пульс под ладонью участился. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? — Ты не хочешь этого. — Откуда тебе зна.! — Я вижу, Оливер. Нам нужно всё серьёзно обговорить. Без эмоций, истерик, и временного ограничения. Если в твоём сердце есть ещё хоть капля надежды, то не отпускай мою ладонь до тех пор, пока я не проведу тебя до машины.       Оливер отпустил взгляд, дернувшись от того, как нежно вложил Манн его ладонь в свою, не спуская с мальчика глаз. Он обошёл его, осторожно утягивая за собой в сторону выхода, молясь всем богам, чтобы оставшиеся десять метров он чувствовал безвольное касание небольших пальчиков. Оливер, казалось, не слышал ничего, кроме биения собственного сердца где-то в районе сонной артерии. Его взгляд потерял фокусировку, и перед ним была лишь тёмная фигура, что крепко сжимала его кисть, в ушах он мог отчётливо слышать течение собственной крови, но личные шаги казались ему такими далёкими, словно это и не он вовсе в его теле. Рука, что держал Ричард, пылала огнём и Оливер чувствует, как в носу вновь неприятно пощипывает, а перед глазами возникает слезная пелена, когда он из последних сил борется с желанием сжать ладонь в ответ. В его сердце жила надежда с тех самых пор, как Ричард покинул этот город, и с каждым днём её становилось всё меньше, но до сих пор где-то под лунным клапаном трепещет крохотная вера в то, что у них ещё есть шанс. У всего есть шанс, почему же у Оливера, что так пылко и искренне любил, его не может быть тоже? Почему у Ричарда, что отдал мальчику всё своё сердце и душу, не может быть? Почему у них, любящих до потери пульса, не может быть этого шанса? Оливер до слёз хотел бы ответить на эти вопросы, но он попросту не знает решения. Последний шаг в сторону машины был сделан, и небольшая ручка так и осталась покоиться в широкой мужской ладони. — Это лишь согласие на разговор, не более, — произнёс Ричард хрипло, — ты не должен заставлять себя думать о чем-то, к чему ты ещё не готов, — его голос звучал так, словно он говорит это из последний сил, и, быть может, так оно и было, но их ладони всё ещё соединены воедино, и Ричард, даже будучи до смерти уставшим, простоял бы так ещё целую Вечность.

***

      Мысли быстрой дорожкой летели в голове, пока стрелка на спидометре постепенно достигала 90 км/час, и Оливер почти утонул в этом бесконечном потоке бессмысленных утверждений у себя в голове, пока Ричард не произнёс тихое: «На месте». Было ли безрассудным ехать вместе с ним куда-то после столь пылкого разговора? Возможно. Но Оливер не желает быть убитым собственными же догадками, поэтому ему просто необходимы были ответы на все его вопросы, которые копились эти два года. Он согласился начать разговор лишь с одним условием — беседа проходит у него дома. Оливер так хотел. Это безопаснее, по его мнению, когда рядом всегда есть что-то, чем ты можешь обороняться, и когда расположение всех этих «что-то» ты знаешь от и до. Ричард против не был. Он не был удивлён, увидев идеальную чистоту на пороге, и кухне, которую было видно с прихожей, ведь привычки никуда не деваются, даже если характер сменил своё направление. Впрочем, его совсем ничего не удивило в этом месте: ни оглушающая тишина, к которой он и сам привык, прожив несколько лет в одиночестве в пустом доме, ни разложенные на журнальном столике книги по педагогике, которые, по всей видимости, мальчишка изучал перед отъездом в университет, ни почти пустой холодильник, в котором было лишь самое необходимое — недавно приготовленные овощи на пару, лапша быстрого приготовления, яблоки, и несколько бутылок с водой, одну из которых Оливер бросил Ричарду по его же просьбе. Юноша облокотился о столешницу, отведя взгляд в сторону, пока мужчина занял совсем не большой кухонный стол. Ричард не спешил говорить, он на мгновение прикрыл глаза, вдыхая запах, что витал по всей квартире, и подумал, что, вероятно, в спальне это ощущается ещё острее, и ненароком бросил взгляд в сторону коридора, который вёл до ванной комнаты, кладовки, и, собственно, льюисовской спальни. — Тебе бы следовало начать, — произнёс негромко парень, проведя ладонью по светлой поверхности. — Будем вести разговор в форме «Вопрос-ответ», — Ричард скрестил пальцы на столе, и прочистил горло. — Как ты думал поступить в случае, если нас раскроют? — Взять вину на себя. — Что же, ты так и сделал. Тогда, почему сбежал? — голос Оли звучал безэмоционально, негромко, чуть вяло. Он чувствовал себя так, словно пробежал марафон до самого штата Колорадо, и сейчас ему думалось, словно они с Ричардом на какое-то время закрыты в куполе, что не пропускает ни иные звуки, кроме их, ни иные голоса, и где время, казалось, почти прекратило своё движение. — Человеческий фактор. Я испытывал страх. К твоему отцу, от которого я попросту не знал, что ожидать, и не мог быть уверен, что он не причинит тебе вред. — Дело лишь в нём? — Да. — Понятно, — выдохнул тихо юноша, вновь отводя взгляд. — Почему ты вернулся? — За тобой, разве не очевидно? Я сказал это порядка ста раз. — Раз проделал такой путь, значит, был уверен, что добьёшься своего? — Я не сомневаюсь в этом ни на секунду. — Почему? Разве там видно хоть капельку любви к тебе? — он указал на свои глаза. — Чтобы увидеть всё, необходимо разрушить твою серую стену, что закрывает вид на самое главное. В том, куда ты указываешь, нет ничего, кроме пустой красоты цвета. — Это не… — Он глубоко вздохнул, опуская плечи, — ладно. — Мы связаны с тобой, Оливер. Хотя бы вот этим, — приспустив пальто, Ричард открыл вниманию тот самый нелепый чёрный свитер, что Льюис подарил ему на Рождество, и на котором белыми буквами была вышита не менее нелепая шутка. Парень раскрыл глаза, осознавая, что его взгляд машинально приковала небольшая ниточка, что стала торчать из буквы «а» сильнее. Так он подумал и в момент презентования подарка, когда Ричард, кажется, даже не заметил этой небольшой оплошности. — Это лишь вещь. — Вещь, на которой ты со всей своей любовью вышил столь чудесную надпись.       Оливеру не хотелось спорить, поэтому он лишь отвел глаза, сжимая пальцами края столешницы. — Что ты делал в Кёльне? — Восстанавливался на работе, помогал семье, и искал тебе место, где ты сможешь проходить качественную практику. — Помогал семье? Ты жил с ними? — Да, — выдохнул Манн, потирая переносицу, — у матери диагностировали лейкемию. — Лейкемию? — Оливер мгновенно повернулся к мужчине, взволнованно нахмурившись. — Рак крови. — Я знаю, что это, но…у твоей матери? — Мой прадедушка скончался от лейкемии, и мама полагает, что это наследственное. — Подожди, и какие шансы? Лечение? Что говорят врачи? — Оливер сделал шаг вперёд, отпуская поверхность, и теперь взгляд его стал мягче, и даже…заботливее? — В её возрасте это нередкое явление, её должны перевести в больницу Франкфурта, но для этого необходимо пройти диагностику, стоимость которой составляет около восьми тысяч долларов. Я оставил им свои сбережения, но этого хватило покрыть лишь часть. — Лишь часть? Значит?.. — Мы соберём сумму к сроку. Это только вопрос времени. — Я… — Оливер вдруг затих, не зная, какие подобрать слова. Что говорят в случае, когда член семьи заболевает раком? — Мне жаль, — лишь смог выдавить из себя он, чувствуя себя почти ничтожным, — но разве ты не должен быть там, в Германии? — Я должен быть здесь, с тобой. Как только ты закончишь университет, мы посетим мою родину. — Прошу, не говори об этом так уверенно. Правда, Ричард, — Льюис подошёл к окну и произнёс, не оборачиваясь, — мы не знаем, что будет завтра, и… — «…невозможно предугадать всё на свете… Ты не можешь знать, что будет через десять лет, пять, год, или даже завтра, поэтому нет смысла гадать. Если ты любишь, значит любишь сейчас без сомнений», — Оливер резко обернулся, распахнув глаза, пока Ричард легко ему улыбался одним уголком губ, словно стараясь внушить доверие, и в голове вдруг кадрами пролистались моменты с того дня, когда он произнёс эту фразу. Их первый поцелуй: такой робкий, такой нежный и полный любви поцелуй, что передавал все чувства, словно перекатывая их с одного языка на другой. И эти чувства не могли быть подделкой, когда Ричард так ласково касался его, поглаживая по спине, груди, рукам, с трепетом целуя тыльную сторону ладони, когда мальчишка начинал нежничать, выпрашивая больше любви, и Манн с таким удовольствием выполнял все его желания, растирая кожу, делая массаж, заставляя юношу задыхаться даже при отсутствии мужских ладоней на его коже. Хриплого шепота было достаточно, чтобы довести мальчика до состояния, когда его кровь начинала буквально бурлить. Даже в моменты, когда в голове Оливера творился полнейший бардак, и порой он часами безучастно и равнодушно смотрел в одну точку, он, вернувшись в тот день, прожил бы его вновь, ничего не меняя. — Ты помнишь, — облегчённо выдохнув, Манн поднялся с места, делая шаг вперёд и держа руки наготове, потому как мальчик перед ним мгновенно побледнел, а его руки дрожали так, как если бы он запил снотворное энергетиком. — Ты ведь всё помнишь, Оливер. Скажи мне. — Ричард, — он почти заходился дыханием, делая короткие вдохи и выдохи, пока его сердце отбивало бешеный ритм где-то в висках, — не нужно, пожалуйста, — он выставил ладони вперёд, пятясь к стене. Мужчина остановился, не желая заставлять мальчика испытывать ещё больший страх. Льюис, почувствовав спиной прохладную поверхность, положил руку на грудь, прикрыв глаза, и сделал глубокий вдох, стараясь усмирить дыхание и гулкое биение. На пятый раз ему получилось замедлить сокращение сердца, и теперь он мог спокойно раскрыть глаза, замечая перед собой Ричарда, что не сдвинулся ни на шаг, но лицо его выражало сильное волнение. — Я не прощаю тебя, Ричард. Но и ненавидеть тебя у меня более нет сил. Ты, черт подери, так сильно меня запутал, и я совершенно не знаю, что мне делать. Я даже не понимаю, зачем говорю это вслух. — Я понимаю тебя, — Ричард говорил спокойным тоном, стараясь поймать юношеский взгляд, — и сейчас я уйду для того, чтобы ты мог побыть с собой наедине. Я хочу провести с тобой вечер, поэтому позволь мне взять твой номер телефона или почту, чтобы я мог связаться с тоб… — Нет. Просто дай мне два дня. Ты в любом случае знаешь место моего проживания, и обучения. — Хорошо. Не нужно провожать меня. Я благодарен тебе от всего сердца, что позволил быть сегодня рядом. Увидимся, Оливер, — на этих словах мужчина покинул кухню, бросив напоследок на мальчика тёплый взгляд, и через пару секунд Оливер услышал, как входная дверь негромко закрылась, а ещё через минуту — как вновь единственный на парковке автомобиль выезжает на дорогу.

Уж если ты разлюбишь — так теперь, Теперь, когда весь мир со мной в раздоре. Будь самой горькой из моих потерь, Но только не последней каплей горя! И если скорбь дано мне превозмочь, Не наноси удара из засады. Пусть бурная не разрешится ночь Дождливым утром — утром без отрады. Оставь меня, но не в последний миг, Когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, Что это горе всех невзгод больнее, Что нет невзгод, а есть одна беда — Твоей любви лишиться навсегда*