Часть тридцатая
10 апреля 2021 г., 04:11
И чувства, что не имели выхода, сейчас выросли так неуклюже, что теперь их почти невозможно передать
POV Оливер Я никогда не думал о том, что буду испытывать те же чувства, что и два года назад. И знаете что? Я ненавижу это. Ненавижу чувствовать себя идиотом, а именно таковым я себя и считал, когда Ричард в очередной раз приглашал меня встретиться, а я отказывал в своей манере: «Занят», «Нет», «В другой раз, может быть». Я чувствовал себя полным кретином, когда он, уже в его манере, приехал на своём чёрном «коне», встречая меня с чёртовым молочным букетом с нежно-персиковой герберой, белыми кустовыми хризантемами и глициниевой альстромерией возле моего чёртового университета, где каждый раз собирается куча студентов, ища для себя на следующие несколько часов темы для обсуждения. Именно благодаря Ричарду Манну я стал самой частой фигурой для перешептываний среди моих сокурсников и иных университетских крыс. И так продолжается уже неделю. Я тяжело вздохнул, откидываясь на спинку стула и прикрыв глаза, желая потеряться в шумах аудитории. Внезапно до меня доходит небольшой ветерок, заставляя слегка вздрогнуть от лёгкого холода. — Хей, — услышал я высокий голос рядом, и с нежеланием открыл глаза. Две девушки рядом со мной смущённо хихикали. — Да? — протянул я, приподнимая бровь. — Оливер, а что за мужчина за тобой приезжает каждый раз? — Извините, кажется, меня вызывали в деканат, — моя цель побыстрее улизнуть провалилась с прахом, когда мои одногруппницы вцепились в обе мои руки, пытаясь остановить. — Одивер, ну постой! Неужели у тебя так часто спрашивают про него? — Нет, обычно обсуждают за спиной. Вы — первые, кто решили поискать источник для слухов напрямую, — выдохнул я раздражённо, одновременно пытаясь вывернуться от навязчивых дамский объятий. — Скажи, он твой любовник? — потянулась ко мне одна. — Вы давно вместе? — вторая держалась дальше, но взгляд в ней выдавал чуть ли не сумасшедшую, что ищет постоянных сплетен. — Мы не вместе, и он не мой любовник! Ясно? — Ясно, — выдохнули они разочарованно, всё же ослабляя хватку. — Но, знаешь, — продолжила студентка, когда я уже с облегчением покидал этот бессмысленный разговор, пытаясь выйти в коридор, — не любовники не приезжают каждый день с цветами, ожидая спутника с горящими глазами. — Когда вы, черт подери, успеваете разглядеть все его взгляды? — Да его любовные феромоны за милю слышатся. — Во-первых, феромоны — это естественные афродизиаки, и с любовью не связаны, а во-вторых, я не желаю продолжать этот разговор, — поставив точку, я развернулся и направился к выходу из аудитории, чтобы провести остаток перерыва в одиночестве. В последнее время я постоянно словно теряюсь в пространстве, перебирая собственные мысли, которые в последнее время стали лишь по одному и тому же поводу. И этот повод сейчас стоит на парковке недалеко от основного здания, видимо, забыв, что у меня ещё одна пара. У него нет моего номера телефона или почты, поэтому он просто ждёт момента, когда я появлюсь в дверях университета, и однажды я решил остаться в учреждении чуть ли не до самого закрытия, ожидая момента, когда Ричард сдастся и уедет. Но он не уехал ни в первый час ожидания, ни в третий, и даже не в пятый. И в какой-то момент сдался уже я, выйдя из здания раздраженным то ли собственным поведением, то ли тем фактом, что Ричард не сказал мне тогда ни единого слова. Я не знаю, как относиться к тому, что сейчас происходит со мной и с ним, поэтому словно просто плыву по течению, отгораживаясь от него препираниями, на которые он лишь с выдохом улыбается. И порой меня смешит то, как сдержанно он пытается продолжать со мной разговор. Первое время мы говорили об одном и том же, инициатором чего был именно я, и не потому, что я идиот, который не может понять цепь событий, что происходили с Ричардом за последние два года, а потому, что я имел целью убедиться в истинности его слов и чувств. Он не лжёт, не лукавит, и никогда не пытается уйти от разговора, терпеливо повторяя мне раз за разом одно и то же. Единственное, что меня беспокоит, это то, что появление его в поле зрения перестало вызывать во мне неконтролируемую ярость, и это определено его заслуга, поскольку эту неделю он упорно учил меня говорить не эмоциями, а разумом, стойко выдерживая все мои «Я не собираюсь слушать тебя!» и «Пошло оно всё!». Первый наш разговор вышел не совсем удачным, и Ричард понял, что такой всплеск чувств, что копились всё это время, полезен лишь единожды, и с того дня он помогал мне понять, что я хочу от него, от себя, и нашей ситуации в целом. Не скажу, что всё было гладко…если честно, поначалу всё выходило очень плохо и неудачно, ибо моё желание сделать ему так же больно, как сделал он мне, проявляется почти постоянно. Вернее, проявлялось. Я не подпускаю его к себе не из вредности, а исходя из тех травм, что мне пришлось пережить при разлуке с ним. И где вероятность, что он не исчезнет вновь? Даже если он убеждает меня в «вечности», я чувствую лишь стену сопротивления. Пары закончились, и с некоторых пор единственной причиной, почему я иной раз ухожу на пять минут раньше, стало желание не позорить себя вновь и как можно скорее убрать Ричарда от стервятников в лице моих однокурсников. Поэтому сейчас я бегом спускаюсь с лестницы, молясь, чтобы никто из студентов не решил свинтить пораньше. Распахнув главные двери, я мигом слетел с крыльца, уже заведомо видя широкую манновскую улыбку. — Привет, держи, эт… — он протянул было очередной небольшой букетик, но я всучил его ему обратно, и принялся подталкивать к автомобилю. — Да, да, быстрее, пожалуйста, — мои руки несильно дрожали, и я постоянно оглядывался на здание, прежде чем усесться на пассажирское место, облегчённо выдыхая. — Знаешь, необязательно каждый раз прятаться, — улыбнулся Ричард, — все уже меня видели, и не раз. — Да, именно по этой причине я стараюсь как можно скорее улизнуть, — бросил я, выглядывая знакомых через окно. С левой стороны я услышал шуршание. — Держи, это тебе, — перед носом у меня оказались срезанные подсолнухи, упакованные в черную бумагу. — Я понял. Слушай, прекрати, пожалуйста, это всё. — Что именно? — Ты знаешь, — я положил букет на колени. — Цветы, влюбленные взгляды, которые видны с самого дальнего корпуса, и прочее, — лёгкая усмешка мужчины заставила меня озадаченно обернуться. — Прости, — он, видимо, заметив мой недоуменный взгляд, прикрыл губы указательным и средним пальцами, и это движение отчего-то показалось мне привлекательным, — Просто ты сказал всё, помимо того, чтобы я прекратил встречать тебя. Я рад. — Я просто не дошёл до этого пункта. — Так мне перестать? — он бросил на меня самоуверенный взгляд, заставляя мои ладони вспотеть. Я отвернулся к окну и еле слышно буркнул: — Мне всё равно. Послышался негромкий низкий смех. — Я понял тебя, — машина загудела, и в следующие секунды мы выехали на центральную улицу, направляясь в неизвестное мне направление. За эту неделю мы ни разу не посещали иные места, помимо моего дома, а если точнее, то лишь мой двор. Ни разу до сегодняшнего дня. — Куда мы едем? — В одно…чудесное место, — волнуешься? Я тоже. Не люблю неизвестность. Сжимаешь руль, скрипя перчатками, еле заметно кусаешь губу, взгляд устремлен на дорогу, хотя я уверен, что все твои мысли сейчас больше похожи на кашу. О чём ты думаешь? О том, чтобы твой сюрприз мне понравился? Может, боишься, что я сбегу? Или что я вновь буду отпираться едкими фразочками. Хотя, думаю, последнее тебя уже почти не волнует, или ты так умело делаешь вид, что тебе всё равно. Хочешь быть ко мне ближе. В моих же мыслях не будет ни единого намерения продолжать наш вечер в случае, если моё сердце будет больно сжиматься. Я всегда сбегал прежде, чем это случалось, и чувствовал себя в безопасности, поэтому и сейчас поступлю так же. Мы поднимаемся на лифте на пятый этаж, и меж нами царит молчание. Держишь дистанцию. Боишься спугнуть? Двери медленно раскрываются и я слышу лёгкий запах влаги. Мы проходим вглубь и нас приветствует мужчина средних лет, что поспешно вытирал руки полотенцем, с фартуком, испачканным в каком-то тёмном материале. — Добрый вечер! — он пожал нам руки, и Ричард доброжелательно улыбнулся, пока я в недоумении глядел то на мужчину в фартуке, то на мужчину слева от меня. — Вы на мастер-класс, верно? Прошу, проходите, — сотрудник указал рукой в сторону небольшой арки, что вела в какую-то комнату. Я осмотрелся. Повсюду на полочках стояло бесконечное число различных изделий: горшочки, блинницы, кружки, жаровни, настенные тарелки, кувшины от малых до двухлитровых, и даже маленькие фигурки животных, насекомых и рыб. Мастер указал нам на наше место возле гончарного круга и откашлялся. — Добро пожаловать в мою мастерскую гончарного дела. Сегодня вам представится удивительная возможность погрузиться в мир ласки и неги, поскольку занятие этим делом требует всей вашей любви. Безусловно, всё начинается с техники ручной лепки, однако Ваш друг, — обратился мужчина ко мне, — уже прошёл небольшой курс, поэтому будет помогать Вам осваивать гончарный круг. К счастью, большая часть тех навыков, чем владеет керамист, придуманы очень и очень давно, да и мало чем отличаются, поэтому даже тех знаний, что вы могли бы получить из видео в интернете, было бы достаточно для вашего сегодняшнего мастер-класса. «Виртуоз» в гончарном деле напомнил Ричарду ещё раз, как обращаться с глиной и кругом и уже было собирался уходить, как я остановил его: — Простите, а это глина или керамика? — кажется, этот вопрос ввёл его в ступор, потому что он как-то странно огляделся и даже почти прыснул. — Попрошу заметить, что с греческого «керамос» и есть глина, поэтому вопрос для меня неясен. Керамика — готовый продукт, это то же самое, что спросить «У вас стол деревянный или дубовый?», — я скорчил недоуменную рожицу, почти удивлённо охнув оттого, как мастер возмущённо хмыкнул, покидая комнату. — Это не смешно, — гневно бросил я, замечая, как Ричард едва скрывает свою улыбку, — как будто я разбираюсь в этом! — он повесил своё пальто на плечико, убирая в шкаф, и отодвинул стул, позволяя мне на него усесться. — Не злись, по нему видно, как он горит своим делом, поэтому и раздражается от новичков. — Ха, подумаешь! Словно к нему одни лишь профессионалы приходят. — Нервничаешь? Придётся чуть подпортить твой чудные ноготки, — указываешь глазами на маникюр и я показательно демонстрирую пальчики. — Завидно? — Ещё бы, — смеёшься так легко и естественно, отчего я тоже чуть посмеиваюсь. — Садись. Ставишь ближе ко мне миску с тёплой водой для размягчения материала, и садишься на стул напротив. Бросив ком на круг, тут же нажимаешь на педаль, запустив вращение. — Главный принцип работы на гончарном круге заключается в сопротивлении центробежной силе, которая при вращении выталкивает глиняный предмет за пределы круга. И основной, а то и единственный твой инструмент здесь — твои руки, — влажные ладони осторожно легли на бесформенный мягкий кусок, прижали его нижнюю часть к кругу. Руки слегка коснулись диска, охватывая ком, Ричард с силой надавил на глину, смещая её из стороны в сторону, и подтолкнул ее вверх, ладонями оказывая давление в нижней части кома, затем переместил её опять вниз, таким образом, как бы проминая материал. Затем ладони вновь легко сжали — одна сбоку, вторая сверху, — и глина приняла причудливую форму, но после стала формироваться во что-то наподобие цилиндра. Я неловко ерзал на месте, не понимая нашего назначения здесь, но мой взгляд был прикован к тому, как сильные мужские пальцы достаточно умело осваивали материал, и я притаился, почти затих, слушая, как вязкая глина хлюпающими звуками пачкает манновские руки. — Почему именно эта мастерская? — спросил я, всё же неотрывно наблюдая за процессом становления фигуры. — Не поверишь, в городе лишь две таких мастерских, а здесь отзывы лучше. — Я не о том. — Я понял, — улыбаешься, бросив на меня взгляд. — Я подумал, что тебе нужно немного расслабиться. А нет отдыха лучше, чем хорошенько размять поддающийся кусок глины, не так ли? — Не знаю, я впервые таким занимаюсь, — ты вновь легко рястягиваешь губы в улыбке, и вдруг почти останавливаешься. — Смочи руки в миске, — я смотрю вниз на предмет, и выполняю твоё поручение, слегка стряхивая капли. Твои руки осторожно отпускают кусок, а круг вдруг прекращает вращение, и я тяну ладони к себе, когда ты кончиком пальца касаешься их. — Позволь мне. — Скажи, что нужно сделать — я сделаю, — говорю нервно и ты соглашаешься, хоть я и замечаю, как ты тихо выдыхаешь. — Для начала коснись её. Почувствуй материал. Он мягкий, ощущаешь? Податливый, нежный, он позволит слепить из себя всё, что угодно, ты только будь с ним ласков. Я кладу ладони на кусок, чувствуя под пальцами приятное тепло и неровности от манновских пальцев. Неосознанно касаюсь этих мест подушечками своих. — Попробуй повторить те же движения, которые совершал я. Я удобнее расположился на стуле, нагибаясь чуть ближе, и мои ладони скользнули по тёплому сгустку вверх-вниз, сглаживая. Я улыбнулся, когда кусок принял более вытянутую и чётко выдержанную форму цилиндра. — Смотри, у тебя получается. Следующий шаг — углубление. Думаю, несложно догадаться, что это значит. Я как-то неловко на него глянул и принялся указательным пальцами нажимать на центральную часть глины. — Нет-нет, — ты остановил меня, не касаясь моих рук, лишь несильно помахав перед ними, — нужно делать это большими пальцами, вот так, — забираешь у меня инициативу и я почти замираю оттого, как твои пальцы утопают в изделии, создавая углубление: твои мизинцы отведены в стороны, и кисти так напряжены, что я вижу вены на них, что красивой линией вытекают из-под тонкого слоя глины. Ты позволяешь мне продолжить, и я зарываюсь большими пальцами туда, где секунду назад работали твои, выравниваю стенки, затем достаю почти до дна, оставляя слой для основания, одновременно левой рукой придерживая и направляя всю массу, — попробуй поднять стенки, — шепчешь ты, кажется, тоже проникнувшись таинством этого ремесла. Мои указательный и средний пальцы расположились со внутренней стороны, остальные же — с внешней по манере «клещей», и я принялся осторожно второй рукой поддерживать изделие. Я повторил это действие несколько раз, и по итогу у меня вышел очень неровный полый цилиндр, со стенками разной толщины. Попытавшись наладить ситуацию, я принялся вытягивать их ещё больше, отчего забылся и нажал на педаль с большей силой, заставляя несчастный круг вращаться быстрее, и моя глина принялась безвольно качаться из стороны в сторону, норовясь разлететься по всему столу, — нежнее, Оливер! — я вдруг чувствую, как мои кисти почти затекли от столь неудобного положения, и через мгновение мои ладони ощущают горячие руки, что покрыли их почти полностью. — Остановись, — шепчешь, придвинувшись ближе, — медленнее, — я поднимаю на тебя взгляд, почти забыв про изделие, и ты ставишь стопу на педаль вместо меня, принимаясь налаживать скорость вращения. Я почти было отпустил глину, как ты вдруг прижимаешься ладонями к тыльной стороне моих, не разрешая покинуть место, и я поддаюсь, позволяя тебе направлять меня. Подушечками пальцев изнутри надавливаешь на стенки цилиндра, смещая её от центра, с внешней стороны придерживая работу. Ты сильный, материал слушается тебя лучше: пачкает руки, впитываясь в кожу, проникая под ногти, обмякает под твоими умелыми действиями, принимая необходимую форму, но я не чувствую себя лишним. Ты приминаешь, разглаживаешь, расшираешь кверху стенки сосуда, стараясь держать одинаковую толщину, скользишь по моим ладоням, гладишь пальцы, растираешь, и я ощущаю непозволительную интимность в этих движениях, когда словно два готовых к любви тела трутся, нежатся, ластятся друг к другу, пытаясь впитать в себя всю мягкость своего партнёра, и ты так горячо обхватываешь горлышко сосуда, ведя рукой вверх и чуть вниз, отчего меня почти трясёт, и я вдруг замечаю, как моё сердце бьётся так громко и торопливо, но я всё ещё нахожусь здесь. Я не могу сдвинуться с места, до того я заворожен твоими действиями, касаниями, твоим дыханием, видом того, как наши пальцы переплетаются, даже если я не ощущаю кожу под слоем глины, сейчас я сам ощущаю себя куском томящейся глины, что послушно мнется под умелыми руками, изнемогая. — Смотри, мы почти закончили, — кажется, твой голос стал ниже, охрип, и я поднимаю на тебя взгляд, стараясь понять, что хочу сейчас сделать. Ты смотришь на меня, не отрываясь, и я чувствую, как твои ладони сжимают мои с большей силой, а глаза вдруг стали невероятно глубокими, бескрайними, тёмными, стали песчаной пустыней, нежным побережьем, непроходимыми лесами и бездонным океаном. Ты напряжен, я чувствую то же. Смотришь, почти не моргая, вглядываешься. Ищешь истину? Она перед тобой, раскрытая, как книга, покладистая, не скрытая ничем, если ты сам того пожелаешь. Наклоняешься вперёд, я не отступаю, не могу оторвать от тебя глаз, и, сам того не понимая, двигаюсь тебе навстречу, даже не замечая, как твоя испачканная глиной ладонь скользит по моей коже вверх, выше кисти, оглаживая, сминая. Словно изголодавшийся зверь ты касаешься моих рук, пока твои губы подрагивают от близости, и я почти умираю оттого, как сильно скручивается мой желудок, а сердце не перестаёт гулко биться, и я… — Простите, я не слышал гончарный круг, вы уже закончили? — внезапно появившийся голос в комнате заставил нас отпрянуть, хотя Ричард явно держался лучше, в то время как я чуть ли не подскочил с места, пока моё лицо почти сгорало, а по телу разливался неприятный жар. — Не совсем, — выдыхаешь недовольно, но всё-таки улыбаешься, — однако, думаю, на сегодня этого достаточно. Мастер кивает и принимается осматривать изделие, нахваливая форму, и то, как качественно были сформированы стенки. — Удивительно! Толщина горлышка почти совершенна. Знаете, между прочим, это довольно распространенная ошибка — создание стенок, однако у вас… — я не вникал в то, что продолжал говорить мужчина, и мой взгляд медленно встречается с твоим. Ты ведь тоже слышишь лишь биение своего сердца? Я вижу по глазам, как они горят, как вдруг вспыхнули неконтролируемым пламенем, и ты буквально сгораешь, я чувствую жар, что растекается по твоему телу от самого сердца, но не понимаю твоих эмоций. Ты огорчён? Ты взволнован? Возбужден? Или вновь боишься, что я сбегу? Я рад бы, да только как сбежать, когда ноги буквально не двигаются с места, а глаза прикованы лишь к тебе. Скажи хоть что-нибудь, пока я не сгорел вместе с тобой. Наше время истекло, и мастер предложил заехать за изделием через неделю, когда будут осуществлены все этапы сушки. Распрощавшись с мастерской, мы молча направились к автомобилю, в котором ещё порядка минуты сидели в тишине. — Почему ты отказался от декора? — спросил я, вдруг вспомнив, что у нас была возможность украсить наш кувшин. — Подумал, что хочу видеть не скрытый красками вид нашей работы. Она не идеальная, в ней есть неровности, но оттого и высока её ценность. Это память, — ты говорил плавно, негромко, даже расслабленно, и я, глядя на тебя, тоже позволил себе легко выдохнуть. Двигатель завелся, и мы неторопливо выехали с парковки, направляясь к основному потоку машин.***
Мы проезжаем уже третий светофор, а мои коленки не перестают трястись, как бы сильно я не сжимал их, и внутри зарождается буря. Мы летим с одной полосы на другую, и я боюсь смотреть в твою сторону, я попросту не хочу встретиться с твоими глазами, потому что боюсь увидеть в них то, что испытываю сам. Не значит ли это, что мне нужно признать поражение? Перед твоим напором, словами, обещаниями, перед тобой целиком? Я боюсь оказаться вновь в дураках, поэтому молюсь всем богам, чтобы я не пожалел завтра о том, что произойдёт сегодня. Машина резко останавливается, и ремень безопасности почти врезается мне в шею. Ты молчишь, я боюсь издать хоть звук. О чём ты хочешь мне сказать? — Спасибо за сегодняшний вечер, я правда… — Ричард, — произнёс я неожиданно для самого себя. Ты с надеждой поворачиваешься, не слыша в моих словах ни толики терпкой интонации, — не хочешь зайти? — даже не глядя на тебя, чувствую, как ты замираешь и быстро, видимо, чтобы я не успел передумать, но сдержанно выдаешь: — Да. Я еле перебираю дрожащими ногами, попутно выискивая ключ, и чуть ли не роняю его, когда подношу к замочной скважине. Я смешон. Абсолютно нелогичен и противоречу самому себе. Но мне даже не противно от себя, и я не чувствую, что делаю что-то неправильно, возможно потому, что ты не говоришь ничего, из-за чего я мог бы ощутить сомнение в своих действиях. Ты лишь наблюдаешь, внимательно осматриваешь меня, пытаясь порой заглянуть в мои глаза, но я не даюсь. Я делаю правильный шаг? Скажи мне, прошу, поступаю ли я сейчас верно, или же абсолютно безрассудно? Есть ли в этом что-то большее, или же это лишь нечто, движимое интересом, вопросами: «Как далеко это может зайти?», «Будет ли мне на этот раз так же больно, как и в прошлый?». Я прикрываю входную дверь, и замечаю, как ты с непритворным интересом разглядываешь мой дом. — Ты ведь был уже здесь. Забыл? — Нет, — выдыхаешь, — просто теперь всё…кажется иначе. По крайней мере ты меня не выгоняешь, — тихо усмехаешься, глядя в глаза. — Время покажет, — улыбаюсь и щемящая радость сковывает моё сердце. — Я бы хотел, — подходишь ко мне ближе, — чтобы ты улыбался так чаще. Это впервые, когда ты не скрываешь улыбку, — мы всё ещё стоим в прихожей, и ты, по всей видимости, ожидаешь от меня каких-то действий, но я лишь топчусь на месте, не в силах даже взглянуть на тебя, но вскоре ты решаешь эту проблему, касаясь моего подбородка, осторожно, на пробу, гадая, оттолкну я тебя или нет. Но, наверное, я исчерпал все свои силы. Могли ли остаться хоть какие-то сомнения, что ты не сможешь вернуть меня в состояние двухлетней давности? Напомнить, какого это — когда тебя ласково касаются и вверяют о вечной любви. Но мне не нужна лживая вечность, дай мне хотя бы сегодняшнюю ночь. — Скажи, что хочешь, — шепчешь, держа моё лицо двумя руками, оглядывая его полностью. А я всё так же не поднимаю глаз. — Я боюсь, — тихо говорю в ответ и ты сжимаешь губы. Тебе больно. Мне тоже. Можем ли мы помочь друг другу? — Чего ты боишься? — Что всё это ничего не значит. Твои слова… Всё это правда? Я бы хотел, чтобы они оказались правдой. — Оливер, в моих словах ни капли лжи. Я бы не стал тебе врать ни за что в жизни. — Ричард, пожалуйста, давай без всех этих «никогда», «всегда», «ни за что» и тому подобное. Лучше просто скажи, что мне сделать сейчас. — А что ты хочешь? — я вдруг умолк. В своей голове на протяжении всего нахождения тебя в Клойде у меня крутилось миллиард мыслей, но сейчас, когда ты так близко и можешь дать мне всё, в голове абсолютная пустота. — Я хочу вместе съездить за кувшином, — шепчу я, поднимая глаза, и ты, неверяще выдыхая, соприкасаешься своим лбом с моим. — Конечно. Что угодно. Ты улыбаешься, и я понял, что даже слова о том, что я хочу тебя коснуться, не обрадовали бы тебя так, как эти. Они дарят уверенность в том, что через неделю мы всё так же будем здесь, вместе, и, может, «я» и «ты» станут вновь «мы». Я отпрянул, и ты глядел на меня с вопросом, когда я направился в сторону моей спальни. В тебе живут сомнения, следовать ли за мной, или остаться на месте, словно ты там — непрошенный гость, и я не говорю ни слова, чтобы ты сделал ещё один шаг ко мне. Ты сделал их так много, и я осознаю это лишь сейчас, когда, идя по коридору, вижу всё то, что тебе пришлось пройти. Я все эти два года считал, что во всём виноват лишь ты, прикрываясь ярой ненавистью и гордостью, но отношения никогда не будут лишь односторонними. Если подумать, что я сделал, чтобы быть к тебе ближе? Моя злость затмила мне разум, и единственное, о чём я мог думать — как заглушить боль от потери, и когда ты вернулся, всё то, что я испытывал в первые полгода нашей разлуки словно врезались мне в сердце острыми копьями с силой, превышающей прошлую в сотни раз. Так, скажи, прощая тебя, я возвращаюсь к прошлому, или даю нам шанс на будущее? Дверь в спальню тихо скрипит, и я замечаю твою тень, что робко проходит вперёд. Без слов я поворачиваюсь к тебе и раскрываю ладони, в которых всё это время хранилась хрустальная фигурка лани, что ты подарил мне на Рождество как символ грациозности, изящества и тонкости души. — Это… — Да, это она. — Я думал, что ты избавился от всего, что связано со мной, — я мысленно усмехнулся, вспоминая, как выбросил в реку свой пусть и старенький, но такой дорогой сердцу телефон. — Я выбросил её, и на следующий день обнаружил на кухонном столе, затем я хотел продать её на гаражной распродаже, но никто не хотел обмениваться, говоря о том, что эта вещь на вид слишком ценна, и у них попросту нет достойного товара. По итогу я решил её оставить. Лань переняла твоё упорство, — улыбнулся я, огладив шею животного. — Хочешь вернуть её обратно? — Нет, я лишь хотел, чтобы ты знал, что она всё ещё со мной, — я протянул её в своих ладонях к твоим, легка касаясь твоего указательного пальца, и ты подался вперёд, не желая разрывать контакт. — Мне стоило сделать это раньше, — поговариваю тихо, глядя на то, как твои пальцы с осторожностью оглаживают мои, не встречая сопротивления. И по твоим глазам видно — ты понимаешь, что речь не о лани. Мы держим фигурку вместе до тех пор, пока ты не подносишь мои ладони к своим губам, оставляя на них еле ощутимый поцелуй, и судорожно выдыхаешь, улыбаясь и всё ещё прижимая мои руки к себе. — Я был так напуган и потерян, что самовольно начал действовать, думая, что делаю это ради нас. Я так сильно озаботился будущим, что оставил тебя одного, и никогда себе это не прощу. Когда я услышал это, у меня перехватило дыхание. Сказанное тобой выражало все то, на что я искал ответ так долго. Столько времени минуло, столько упущенных дней, возможностей, и кто знает, сколькие из них, потраченные, казалось бы, впустую, незнамо для нас самих сделали нас лучше. Позволили быть друг для друга тем, ради кого хочется становиться лучше. — Прошло много времени. — Обними меня, — вдруг сказал я. И ты, поначалу переваривая сказанное мной, напрягся, но уже в следующую секунду притянул меня к своей груди, обвивая, прижимая к себе так крепко, и я вдруг ощутил, насколько всё это время был напряжен, потому как знакомый запах заставил мои мышцы рефлекторно расслабиться. И сейчас, только лишь в это мгновение я позволю тебе это сделать, позволю вновь завладеть мною, моим сердцем, моей душой и телом, потому что нет более сил сопротивляться. Той ночью мы не связали друг друга физически, но я заснул в твоих объятиях, утопаемый в твоём запахе, чувствовал твое размеренное дыхание, и узнавал твои касания после нескольких лет разлуки, и это был тот самый Ричард, что и в мои девятнадцать, когда ты самозабвенно шептал мне слова любви и ласкал всё моё тело в надежде подарить самое незабываемое в мире удовольствие, и я узнавал в тебе мужчину, которого однажды встретил осенней ночью. И то время, что миновало, мы не вернём, но сейчас мы ничуть не отличались от того юного Оливера и молодого Ричарда, которым суждено было встретиться однажды и, может, навсегда. Мы с тобой всегда были связаны, и ты всегда жил в моём сердце, и был частью моей жизни. Ты чувствовал и знал меня ещё до своего зачатия, до моего рождения, и даже до создания магазина, в котором ты купил нам пиво, и прожитые порознь два года — лишь небольшое препятствие перед длинной дорогой, что нам предстоит пройти вместе, и сейчас то время, те люди, в жизни которых мы оставили след, события, что мы пережили, словно не существуют и никогда не существовали, здесь, пока ты рядом со мной, пока я могу быть рядом с тобой, и пока наши сердца бьются в унисон, я хочу любить тебя до самой смерти.
