Улыбки сфинксов

«Через несколько лет этот же, уже подросший, мальчик пришел с еще более странной просьбой. Старичок был заинтригован. Он выбрал самое красивое из имевшихся у него яиц — зеленое с белыми крапинками.    — Они очень нежные, — предупредил он. — Будь осторожен. Грей его у сердца, а когда она вылупится, пусти в ручей, где нет хищных рыб. На сороковой день она созреет. — А на двадцатый? — спросил мальчик. Это был очень странный мальчик, и старичка немного встревожила судьба зародыша в яйце, но он любил дарить необычные вещи, а мальчик был единственным за много лет, кто просил не то, что просили все. С ним было нескучно.» Мариам Петросян «Дом, в котором...». Волк Я живу? Вранье! Я бегаю по лесу, бессмысленно наворачивая круги. И не могу оценить свое везение. Тогда я проснулся в лесу, а не посреди раздолбанной дороги рядом с вонючей бензоколонкой. Это… было везением? Да нет же! Я заперт в Лесу, как в клетке, и нет, и никогда не будет оказывается преграды прочнее. Я все еще чувствую тебя — близко — за… дверью? За гранью. Ты там, где лес расступается, поджимает бока, искривляя могучие стволы-спины, растекается неровными мазками листьев на фоне темного неба — идет рябью, расползается и становится рваной раной в пространстве, кроличьей норой, в недрах которой скрыт Дом. Мой Дом. Ты там, за этой прорехой. Как и раньше, я вижу ее, могу к ней подходить, даже мысленно, раздвигать или разрывать края, но… прохода нет. Как и исхода. Я не смогу выйти никогда. Я слышал, как ты кричал и звал. Почти нечеловеческий звук. Страшный… Я кричал тебе в ответ, пока не сорвал голос. Я бил в стену между мирами. Ее не было видно, но она оказалась непреодолима. Я долбил, царапал, рыл, срывая ногти, кусая губы в кровь. Совсем охрип, взмок, задыхался, но не мог этого заметить. Потом я понял, что так выглядит моя смерть — это вызвало приступ тошноты. Я злился, я ненавидел Македонского. Зачем? Что ему стоило просто сказать «нет»? Просто забыть? Но это прошло быстро и внезапно — стало ненавистью к себе. Теперь я был наказан — смерть — к сожалению и ужасу, не была похожа ни на Смерть, ни на Рыжего. Конечно! Он бы никогда не поступил со мной так гадко… Не оставил бы меня в этом аду. Лучше бы меня больше не было нигде! Мне не нужен мир без тебя. Мне невыносимо чувствовать тебя теперь, твои печали и радости, и не мочь… приблизиться, не мочь защитить, стоять рядом. Но вдруг перестать чувствовать тебя — еще страшнее. Я задыхаюсь и плачу. Такое уже было. Я встретил тебя, а потом меня заперли так крепко, как никогда раньше. Я был в бешенстве: рисовал зубы везде, где можно, ни с кем не говорил, перестал есть — я приготовился умереть в тот момент. Уже тогда зная — без тебя нет смысла. Вообще. Ты пришел сам. Я не надеялся, не ждал и не звал, но ты коснулся моего плеча. И я очнулся. Окончательно осознав, что попал — ты меня приручил, и я теперь пойду за тобой куда угодно. Скрыть это было невозможно. Но ты так и не понял, что я не слушаюсь никого, кроме тебя. А я не успел сказать… И теперь я вою в небо, звук прорывается наружу, царапая горло, сдирая кожу. Луна ошалело прячется за облаками, а меня восхитительно оглушает — все обрывается внезапно: я выплевываю кровь, смешанную с хрипами. Трава с чавканьем вбирает ее, но это не пугает. Это то лицо, с которым Лес встречает меня теперь. Лес не бывает злым, но я так его ненавижу, что он отвечает мне взаимностью. И я это заслужил… Умирать было не больно и не страшно. Я просто спал и… проснулся совсем не там, где хотел бы проснуться: возле тебя. И вот я блуждаю в Лесу, натыкаясь на огромные стволы деревьев, бьюсь о них мордой. Иногда устаю — тогда приходится лечь. Лес каждый раз не дает мне закончиться. Он сверестит, стрекочет, мерцает зеленью, укрывает меня травой, посыпает листвой и лечит, лечит… Дождем поливает… Оплакивает? Кажется, я не могу умереть. Хотя не перестаю пробовать. От этого только адски раскалывается голова, и кровь застилает глаза. Быстро кончаются силы. Мне так плохо без тебя. Я так хотел отобрать тебя у всех, что потерял. Я знаю, что виноват. Я готов просить прощения, умолять — все, что угодно… Но у меня нет такого шанса. Я бы принял все это, как наказание, смиренно, ждал бы конца, ни словом не возразя… если бы только был выход, но его нет. И поэтому я умираю каждый день, каждый час. Схожу с ума. Я говорю с листвой, говорю с небом. Не открывая рта, не разжимая пасть. Я даже не рычу больше… Я не делаю ничего, встречая людей или зверей. Я не хочу и не могу их узнать, стараюсь обходить всех стороной, но иногда меня… выслеживают? Я делаю усилие — не сопротивляюсь и не отвечаю им. Забытье не приходит. Теперь я оборван: на боках и шее запекшаяся кровь, мне не хватает кусков плоти, а кости в некоторых местах, распарывая кожу, торчат и наружу, и вовнутрь — колят там, мешают. Это все, наверное, больно, но не так, как отсутствие выхода. Я не призрак и не человек — я странное создание Леса. Если бы я чувствовал, что ты… там… счастлив. И пусть, что с ним… Да не важно с кем! Если бы ты был счастлив… но этого нет. И я вою… скулю. Кто-нибудь, заберите меня из этого ада. Владыка Времени Он находит меня снова, приходит так, словно для него всегда выстилается тропа. Лес ведет его сам, куда он скажет и когда захочет. Больше это не удивляет. Он — Хозяин. Хотя и не мой лично. — Ну здравствуй, опять ты?! — говорю сварливо, а сам потираю руки. — Вообще-то я заждался. Ты не торопился проведать меня… Передо мной предстает не мальчик, но юноша… бледный, со взором горящим, я бы сказал. Очень впечатляющий, в когда-то бывших белыми брюках и рубашке в сине-белую клетку под цвет переменчивых глаз. Босой… он словно прорастает из земли. — Зачем ты ждал меня, старик? — Фу, как грубо… Ты бы был повежливее. Но я, пожалуй, прощу тебя и в этот раз. Слишком уж мне любопытно… Хотел расспросить тебя о судьбе зародыша. Как он там? Зрячий кивает с пониманием. — Я как раз за этим пришел. Он хорошо, он мой друг. Лучший… Единственный. Я немного не дотерпел тогда, и он не совсем такой, как другие василиски. Но так даже лучше. Любопытство сгубило кошку… И сгубит еще не одну, воистину. Однако, везения ему не занимать. Ему удается удивить меня. Жить — очень интересно. — О! Он остался головастиком! И что же ты теперь хочешь? — Я хочу, чтобы ты дал мне то, что поможет ему забыть. Так, словно ничего и не было никогда. Я закашливаюсь и разливаю чай на колени, пачкая прекрасный самошитый балахон из разноцветных узорчатых лоскутов — какая досада! Недовольно морщусь. — И что же он должен забыть? — Кого, — поправляет Зрячий. Я негодую, взмахиваю руками, поднимая клубы непонятно чего вокруг — наверное моего возмущения, оно заползает в ноздри, щекочет и, зловредно усмехаясь, заставляет нас обоих чихать. Зловредность плохо поддается контролю и насмехается над всеми, в том числе надо мной. Она родилась гораздо раньше меня и помнит все… — Зачем? — интересуюсь я, утирая выступившие слезы. — Память ранит его. Не отпускает, заставляет ненавидеть. Любовь не отпускает его и тянет туда — к смерти. Мне хочется спросить, когда именно Зрячий упал с дуба и насколько больно ударился, что я и делаю. Он кривится и садится на пол: — Почему? Теперь я смотрю на него сверху вниз. И терпеливо объясняю: — Василиски — однолюбы. Василиски не забывают. Даже если они недоразвитые. — Он нормальный! — вдруг возмущается Зрячий, и это забавно. Я улыбаюсь. — Ну, нормальным я бы его не назвал… Но славный был зародыш, а вылупился — стал еще лучше. Ты - прирожденный экспериментатор. Ты ему хочешь помочь или себе? Он задумывается даже — честный человек? Нонсенс. Чтобы не впадать в сентиментальное настроение, приходится напомнить себе, что он уже давно не человек. Если вообще когда-то был им. — Ему. Но, ты говоришь, нельзя. А другое ничего не помогает, — грустно говорит Зрячий. — Даже ворожба. Припоминаю: девочка с волосами вместо платья, просила любви, да-да, и мне пришлось отказать. Но не удержался, попросил у нее локон и сказал, что в нем сила. Много силы. Но что может ведьма, да еще и неопытная, против крови василиска? — Ты просто не пробовал, — я хихикаю. — Не нужно ему ничего забывать. Ты лучше найди того, кто ему нужен. Тут-то он вскакивает и быстренько перестает казаться отмороженно-медлительным. Вся его стремительность тут же проступает: пальцы приходят в движение и становятся молниеносны и, кажется, смертельны, глаза вытаращиваются на меня так, что на секундочку отделяются от лица и подлетают прямо к моим, готовые вцепиться. Я тяну к ним руку — никогда еще не трогал глаза! Они возмущены и напуганы — тревожно возвращаются к хозяину. — Какие красивые глазки… Может, мне попросить у тебя один взамен на ответ, а? По-омнишь, — тяну я злорадно… эх, вот же занудное качество… — Как в сказке про Ведьму и Русалочку? — Я не Русалочка, — и голос его звучит серьезно и угрожающе. Точно… Даже на Лесного Эльфа ни капельки не похож. Что к лучшему, тем было даже стыдно задавать обязательные вопросы. — Уж и пофантазировать нельзя? Зрячий смотрит, глаза мигают то синим, то зеленым — небо и листья — красота какая… Он злобно дергает меня за рукав. Я грожу ему пальцем. Вот же! Терпения нет, зато самоуверенности хоть отбавляй! Ясно, почему они с тем, вторым, не поладили… — Совсем ты одичал, дружок, — обижаюсь я.— Уж и пошутить нельзя. — Тут не до шуток, старик. — Что ты заладил, старик, да старик? Не такой я и старый! Он смотрит с сомнением, делает шаг вперед, от неожиданности я даже позволяю ему схватить себя за грудки. Но это уж слишком — еще немного и порвет такой красивый наряд! — Ату его, ату! Свободу чародеям и колдунам! — ору я. Мои шестеренки, бережно собираемые долгие годы, как орава разбушевавшихся попугаев, попугаих и попугайчиков атакует Зрячего. Не очень сильно… Я быстро успокаиваюсь, он убирает от лица руки. — Веди себя прилично, юноша. Раз уж я старик, то чти мои седины и не торопи события. Он взрыкивает и впивается пальцами в лохматые нечесаные патлы. Начинает выковыривать из них веточки. — Пожалуйста, где и как мне найти его? Я прошу. От неожиданности я роняю челюсть — приподнимаю ее с пола и бережно водружаю на место. Формулировка оценена мной по достоинству, честное слово. Если бы я был знаком со Стыдом, он бы заглянул к нам на огонек, но к счастью, я таких вредных знакомств не имею. Или имею..? Но Стыд слишком занят последнее время. — Здесь, где ж ему быть? А как найти — ты лучше меня знаешь. Захотеть и поискать. И не заставлять меня потом ждать так долго — прийти и рассказать историю о том, что да как, а то многовато тебе бесплатных подарков. — Спасибо. Вот и весь его ответ. Разворачивается и идет в Лес… Сначала медленно, а потом все быстрее, и ног у него уже нет, и рук тоже — только лапы. Большой черный зверь, который умеет охотиться и искать. Кажется, такого варианта развития событий на моей памяти еще не было. Слепой Я настолько не хотел об этом знать, что пропустил? Очень плохо, отвратительно. У меня должно быть холодное сердце и ясная голова, но в ней туман и чужие сны — сны Сфинкса — это непростительно для меня. Чистые руки? Не мое, но неважно и не повод к самобичеванию — выход ясен и прост, прозрачен, как вода, что я жадно пью из ручья. Я знаю, что и как, я смогу диктовать условия? Волк непредсказуем, но мы оба ставим слишком многое. Нельзя ошибиться. Ему придется верить мне, а мне — ему. Мне не страшно. Вокруг Сфинкса мы всегда были заодно. Это получалось легко. И сейчас, я чую: все получится просто. Я бегу на запах… Как бы Волк не таращился на Наружность, не высматривал ее с крыши, он никогда не смог бы стать ее частью. Мы оба знали это. Помеченный Домом не смог бы уйти. Но Волк легко позволял себе не думать о том, что ему неприятно. Он вообще почти никогда не думал. Только, даже обозленный на одного из выбранных, Дом не желал бы его смерти. Так же, как не желал ее я. Меньше всего я бы хотел делать то, что делаю, но… Если я могу вернуть себе и Сфинксу покой, я должен — я хочу этого. Если я могу оставить нам Сфинкса — это того стоит. И я не буду скрывать и увиливать — это так просто — всегда можно было догадаться, понять, решить. И найти его здесь, с этой стороны. Там, где спрятан целый мир и все его сокровища. Теперь мне нужно найти этот скелет. Чей шкаф? Македонского? Мой? Самого Волка? Мне стоит поторопиться, об этом вопиет вставшая дыбом шерсть. Сфинкс ничего не говорит, но я и так чую его решение, и оно не может мне понравиться. Изнанка любит Сфинкса, зовёт, в каждый трудный момент — сама стелет к его ногам и дорогу, и Лес, хочет укрыть, показать, где передышка, отдых, Дом. Сфинкс противится ей так, словно именно здесь сосредоточение всех кошмаров! Его не переубедить? Но тот, кто соперничал со мной за него все эти годы, кажется, сможет стать моим самым верным союзником? Именно здесь тот, кто не отпускает Сфинкса. Тот, кого он таскает в себе и не отпускает сам. И сколько бы Сфинкс не думал, что не может простить, он уже давно сделал это. И пусть это произошло так просто и быстро — таков итог. Сфинкс нужен мне и с ним. Любить — не значит оставлять при себе. Цель близко, охота в разгаре — я улыбаюсь, и тут это ничем не похоже на там — не заученное движение, а естественное. Я вдыхаю воздух Леса уже не только ноздрями, а всем собой, кожей. Я знаю этот запах — мокрая шерсть и немного сам Сфинкс, чувствую во рту привкус крови, ощущаю что-то огромное, давящее, тягучее и липкое. Я бы назвал это безумием. Это тревожит и заставляет ускорить бег. Лапы едва касаются земли. — Что ты делаешь? Прекрати! Не смей! Волк пытается сбежать? Куда? Из горла вырывается злобный рык. Меня почти выбрасывает на поляну. Волк Я скучаю по тебе. Я думаю о тебе так часто и так ярко, что ни на секунду не остаюсь без тебя — это единственное спасение. И это нестерпимо больно. Я помню — это обман… Забываю, теряю реальность, больше не вижу и не слышу — остается только память. Теперь я состою из воспоминаний. Они похожи на стихи– поднимаются и застревают где-то в горле, под веками и на кончиках пальцев… «Боль по всюду куда бы я ни бежал… Мое сердце никто так не обнажал, Я бы вырвал его, похоронил, сбежал Но за мною тень твоя следует…» Мы стоим посреди Хламовника, соприкасаясь плечами — я чувствую, что всесилен, что могу сделать, что угодно и когда угодно… Для тебя. Могу исправить все… Это просто. Само получается — я говорю, прежде чем успеваю подумать и понять. Есть мы, наша комната — твоя радость, несмелая и восхищенная… и Слепой. Ну и черт с ним! Вот только я не могу сделать ничего с тем, что ты плачешь. Наступает беспомощность и злость… Так выглядит боль. Стягивается в тугой колючий шар, в шипастую палицу, и бьёт изнутри. Я злюсь… На себя. Желание выкричать эту боль огромно, оно расползается во мне и не может сбыться. У меня словно больше нет рта, чтобы кричать. Я умру, но ты не будешь плакать! Я создам для тебя целый мир, маленькую вселенную, райские кущи. Там будет все, что ты захочешь! Ты только не реви… пожалуйста. Хочешь… Только скажи мне, чего ты хочешь? Слепой решает за. Слепой знает твои сны и угадывает мечты. Он исполняет их… Одна из них лежит на дне белого глянцевого пакета, шуршащего как праздничная мишура. В пакете колышутся и загадочно молчат Дирижабли. Они затаились в ожидании своего времени в твоих ушах… И моих? Слепой привычно молчит у двери. Ты открыто, счастливо ему улыбаешься. Я лежу на полу и хочу побиться в него лбом, спина реагирует так словно лоб — она и есть, и все уже случилось. Но это не отвлекает достаточно. Тогда я ищу в Слепом изъяны и недостатки: ты сердишься — я замолкаю. Почему-то ты все же идёшь за мной в коридор, а Слепой остаётся один в комнате. Я бы хотел спросить: «Кого ты любишь больше?» Но это глупо и по-детски. Спросивший о выборе — проиграет. Наверное, ты прав — и Слепой вообще-то классный. Только если себе в этом признаться, можно сразу же шагать с крыши. Я назначаю крышу свои местом, потому что тут небо и парапет, пустота и окна, полет… Слепой тут не бывает. Я захлебываюсь небом и твоим голосом. Ты наполняешь — это охуенно. Я заставляю себя чувствовать дырявыми резиновыми подошвами жесть под ногами — кто-то же должен? — и крепко-крепко держу твое плечо, куря сигарету нами обоими. Ты кашляешь, а я разглядываю носки твоих кед. Слишком белых для этого мира. Ты — больше, чем мир. Я пью сияние твоих глаз, пью твой крик в небо, подхватываю его и множу, я держу тебя, пока ты качаешься над пропастью, даже не замечая этого. Я говорю тебе: «Ты будешь моим оруженосцем», и обвязываю твои шнурки вокруг щиколотки, чтобы не развязались. Вдруг ты окажешься один? Ты — тот, кто приручил меня… Ты воспитываешь меня так часто, как никого. Но все ещё не оставляешь. Я пытаюсь присвоить тебя и гоню от себя все остальные крамольные мысли. Например, о том, что больше всего я боюсь потерять тебя. Я помню «до». Ты пришел ко мне в клетку. Все палаты Могильника — для меня Клетки. Ты тогда сам это выбрал. Слышу: — Эй, вампир! Поворачиваюсь и падаю в глубину твоих глаз. С тех пор нет места страшнее и желаннее. Ты видишь меня всегда, и под твоим строгим взглядом я всегда без брони и почти без одежды. Я помню — «после». Вокруг пар, и это к лучшему… Не нужно тебе знать, как я смотрю сейчас, что вижу… Я сижу, поджав под себя ногу, на краю ванной, в которой замочил тебя. Мы разговариваем… Этот поток нескончаем и восхитителен. Мы словно никогда не можем наговориться: всегда есть, о чём не успелось… Намыливать тебя и говорить у меня стало получаться совсем недавно, раньше удавалось только дышать и то едва-едва… Мне хочется дотронуться до тебя, но я только сильнее сжимаю край ванны, до боли. Твои ключицы выпирают, и больше всего хочется провести по ним языком. Я слишком эмоционирую, перебиваю тебя… Замечаю это и замолкаю, изучаю битый кафель пола, осмелев: твой подбородок — скульптурный, нос — точеный, глаза — огромные и бездонные, цвета надежды. Слушаю тебя завороженно, твой шуршащий бархатом голос, низкий и немного хриплый. Думаю в ответ так много, что это почти невозможно сформулировать. Впитываю тебя молча. Мы перемещаемся в душ. Я залипаю, плохо соображаю — ничего не понимаю и предпочитаю не думать вовсе. Только шагаю за тобой в кабинку прямо в одежде. Майка и джинсы тут же вымокают насквозь и облепляют тело второй кожей. Я не замечаю, водя мочалкой по твоим плечам и спине… Чувствую… оказываюсь так близко, что дыханием прикасаюсь к раковине твоего уха. Вползаю в тебя словами, хотя не понимаю даже, что говорю. Но ты опираешься о меня, а я вожу рукой по твоему животу и хочу длить это… Ты беспокоишься, что я замерзну и предполагаешь, что мне проще тоже помыться. Ты как всегда прав, но стоит представить, как я стаскиваю майку через голову, как стекают капли, и я ощущаю каждую, как прикосновение твоих невидимых пальцев, как касаюсь грудью твоей спины и… я схожу с ума. Поэтому упрямо отмахиваюсь. Ты уверяешь, что от моих стараний скоро заблестишь, я отвечаю, что ты всегда — блестящий. Ты думаешь, что я шучу — я знаю, что говорю правду. Мы выходим из ванной: ты в полотенце, я — в насквозь промокшей одежде, закапываю пол и развожу лужи. Мак вытирает их, и выражение лица у него извиняющееся, хотя просить прощения нужно мне. Прячу неловкость за очередной шуткой. И остаюсь там. Остаюсь здесь. С тобой. Не исчезай. И ты остаёшься. Остальное не важно. Иногда я засыпаю или просыпаюсь — тогда мне снится Македонский. Его страх и его гнев. Гнева больше. Я не умею больше его останавливать. Он винит себя сам и хочет сбежать. И я изо всех сил делаю, чтобы у него не получилось. А ему кажется, что Слепой преследует его повсюду. Иногда я снова оказываюсь в мире, где можно просто слышать твое дыхание, как колыбельную, касаться твоего плеча, читать с тобой вслух по ролям, ронять тебя на кровать, смеясь и обрушивая пепельницу, медленно спаивать тебя под стрекот мотора Дирижаблей и видеть твою улыбку, когда ты засыпаешь на моем плече. Ты можешь все. Твой взгляд каждый раз превращает меня в человека, снова и снова. Ты и сам не знаешь, что наделал… Все фигня кроме меня? Был же я, но это не я? Может я это любя? Я все для тебя? Ты все для меня. Слепой Поляна залита светом, но Волка он обходит стороной. Волк светится сам, седым клочковатым светом. И злость спадает, потому что я почти вижу тоже, что и он. Он убегает в воспоминания, и они заполняют собой поляну. Уже почти реальные. Огромный седой волк с синими подпалинами, тощий, с торчащими ребрами и костями, кровавыми следами и изодранной шерстью, облепленный мухами и муравьями, сидит под деревом, и невидящие глаза его смотрят сквозь, в пустоту. Я бы сказал, что он мертв. Это страшное зрелище. Так выглядит любовь? Это она так обгладывает и сминает? Наказание должно быть столь страшным? Это то, что выбрал ему Дом? Это то, что выбрал бы Волку я? Представляю себе Сфинкса: как он ходит по Дому, как говорит и смотрит… Такой же нецелый, израненный, лишенный жизненной силы. Машу башкой, из нее вылетают листья и ветки. Человеком сажусь на землю рядом со зверем. Пытаюсь заговорить, привлечь его внимание, но Волк не верит в меня, зато верит своей памяти. Я бы сказал, что растерян, если бы не был так раздражен. Непредсказуемость Волка выходит за грань моего понимания. Думает ли он вообще хоть когда-нибудь? Как говорить с человеком, который весь переполнен чувствами? Я впечатываю кулак в землю, она легко принимает меня, слипается, пружинит, вытекает сквозь пальцы, грязными комьями. И я знаю, что это не Дом и не я. Даже не Македонский. Это то наказание и то спасение, которое выбрал для себя сам Волк. Сходить с ума, сбегая от мира без Сфинкса. И я его… понимаю. Почти. Македонский наложил бы на него руки, забирая боль, но я такому не обучен. Дурно понимая, что нужно делать, вцепляюсь пальцами в шерсть и трясу, но безрезультатно. Чертыхаюсь, сжимаю и без того покоцанное горло. Волк хрипит, но не возвращается. Вернись. — Вернись! — громко прошу я. Я не умею приносить покой, не умею снимать боль и дарить облегчение. Я умею драться. Умею причинять боль. И втыкаю пальцы в одну из его ран. Глаза у него почти вылезают из орбит, я надеюсь на отпор, но Волк открывает пасть и даже глаза. Волчьи ресницы дрожат — он видит меня наконец, но не издает ни звука. Я читаю в его глазах радость и облегчение. Веру в то, что я могу убить его здесь. — Дурак, — зло рявкаю я и бью его по морде. То, что он не сопротивляется — ужасающе. — Вернись сейчас же! Это приказ Вожака, если хочешь. Твоего Вожака. Ты мне нужен живой. Он лежит на земле, закрывая лицо одной рукой, вторая не слушается его, тащась по земле. Он смеётся. И плачет. — Прекрати истерику. Я искал тебя. Ты здесь, ты должен жить. Ты нужен ему. Смех прерывается также внезапно, как начался, со звуком трескающейся пластинки из нашего детства. Волк смотрит почти осмысленно и одновременно непонимающе. — Я приведу его к тебе. Но ты же не хочешь, чтобы он увидел то, что вижу я. Ты слышишь меня? Волк с трудом кивает и едва разлепляет спёкшиеся губы, которые явно не говорили уже давно. Я читаю по ним его «да». И выдыхаю. — Ты сошел с ума? Или… Ты мне кажешься? — Нет. Ты вернулся к жизни. Мои поздравления. А теперь мы должны поговорить. Волк Умирать легко… Возвращаться нереально больно. Воздух врывается в легкие внезапно, наполняет, почти раздирая меня изнутри. Я встречаюсь с мигающей луной, кружащими вокруг деревьями, световыми пятнами, мельтешащими, как бешеные светляки, и глазами. Они незнакомые — пронзительно синие или болотно-зеленые — нестатичные, глубокие, переменчивые, настолько живые, что почти отдельные — светятся, даже завешенные волосами — глаза Слепого. Его голос тверд, уверен — его хочется слушать. Я слушаю и выполняю. Этот голос вползает в меня словами: «Ты нужен ему», — и после этого уже не отпускает, не оставляет шанса, держит за горло сильнее любого захвата, любой цепи. Я согласен на все, чтобы только увидеть тебя. Но Слепой ни черта не просит. Никогда. Слепой приходит для того, чтобы подарить подарок. Подарить тебе — меня. И я не собираюсь от такого отказываться. Я даже согласен на любой долг — этот станет неоплатным. Ничто, кроме тебя, не имеет значения. Кажется Слепой понимает меня. А я в кои-то веки понимаю его — его молчание и его слова. Ты всегда был прав — это просто. Мало слушать внимательно, нужно поверить. И я верю Слепому. Он необычно ново улыбается и подаёт мне руку. Хватаюсь за неё, но встать — это отдельная задача. Кажется, я разучился пользоваться телом. Оно все переломано и зашиблено, искорежено — больше не принадлежит мне — тело знает, что его и быть не должно. И Слепой подставляет мне плечо — я опираюсь. — Ты же не хочешь напугать его? Согласно киваю. Он ведёт меня куда-то. Ноги заплетаются, руки не слушаются, от усилий по бедру к щиколотке стекает что-то теплое, удушающе пахнет железом, и кружится голова. Колет внутри — я изо всех сил не умираю и не теряю сознание. Я — шахта по добыче железной руды? Слепой выплёвывает ругательства сквозь зубы. — Прости. Я дойду, — обещаю то ли ему, то ли себе. Тошнит. Желчь подступает к горлу, заполняет рот, горькая, как и все, что есть во мне. Я опираюсь руками о землю, но не выдерживаю и падаю, утыкаясь лицом в это дерьмо. Руки Слепого поднимают меня, и в нем нет и тени брезгливости. — Дойдешь, конечно. Ты упорный во всем, что делаешь. Пару месяцев, и мы будем на месте. Я не понимаю толком его слов, но чувствую, как он уже несёт меня, легко, словно я ничего не вешу. — Я сам, — шепчу я. — Непременно, — соглашается Слепой. — Потом. А сейчас сосредоточься, не теряй сознание и, по возможности, держись за меня. — Слушаюсь… — мои губы привычно пытаются скривиться в усмешке, от чего в углах рта сильнее проступает кровь, а скулы сводит от непривычной зверю мимики. Я сосредотачиваюсь на задании. Слепой хмыкает, но молчит, и я ему благодарен. Слепой Лес слушается меня. Волк так исхудал, что нести его не составляет труда- это значительно ускоряет. Пауков тут нет, Ангелов тоже. Волку нужна помощь, и мне одна дорога — к чародею. Его жилище стоит перед моим взором, и Лес милостиво предоставляет мне желаемое. Я опускаю свою добычу к ногам Старика. — Это просто ужас, летящий на крыльях ночи! Надеюсь, это не ты его так. — Нужно подлатать, — констатирую я. — Я тебе что — лекарь? Не мой профиль. — Тогда хоть накорми его. Может само заживёт в тепле… Как на собаке. — Эй, ты слышишь, что Вожак говорит? Ну-ка, сосредоточься и быстренько начинай выздоравливать! Трудно, знаю, но ты соберись! Пока, для поднятия духа, предлагаю тебе доползти вон до той подстилки. У тебя получится, я уверен. Волк упрямо взмахивает седой челкой удивительно осмысленно для полутрупа, рычит и начинает ползти, используя только одну руку. — Не трожь его, он сам, — предупреждает меня Старик. Это все безумно напоминает мне о Лорде. — Смотри как старается, далеко пойдет! Я только надеюсь, что Владыка прав, и это странное существо, изгрызенное и изглоданное, и правда пойдет, и мы не потонем во внезапной зеленой слизи, растекающейся повсюду. Волк достигает цели, кое-как устраивается на лоскутном покрывале, которое в прошлый раз привиделось мне одеянием Старика. Оно словно само облепляет Волка со всех сторон. — Я пойду, зайду завтра, принесу какой-нибудь травы. — Трава — это как раз то, что нужно! — с энтузиазмом соглашается Владыка. — И что-нибудь горячительное прихвати! Волк горит очами из-под седых ресниц. Там упрямство и цель. Я выдыхаю и молча покидаю Лес. Возвращаюсь Домой. Теперь у меня есть тот, от кого ты не сможешь отказаться. Извини, Сфинкс. И не за что. Владыка времени Шестеренки проворачиваются медленно и степенно, поскрипывают и охают. Время не дышит у нас. Зрячий все легче находит дорогу в мой дом. Скоро станет шастать, как к себе домой! И совести у него нет, чтобы к ней взывать. Но мне трудно на него сердиться. Он все зовет меня Стариком, и чтобы его эту охоту отбить, я как-то предстаю перед ним маленьким вихрастым мальчуганом. К моему удовольствию, Зрячий приоткрывает рот. Волк смеется и сажает меня на загривок. Совсем забывшись, я задорно кричу: «Эгей!» — и дергаю его за ворот рубашки. Волк оказывается отличным гостем… Он поправляется быстро, ест все подряд или не хочет есть, находит целебную траву, и его губы зеленеют оскалом. Торчит дыбом, когда приближается Зрячий, но уходит с ним на заднее крыльцо и разживается огромной кофтой, пахнущей василиском. Незаметно весь обращается в ожидание и предчувствие. Раньше он жил прошлым, а теперь — будущим. Настоящее без… ему недостаточно интересно. Но он рубит дрова на заднем дворе, утирая локтем пот и топит камин, залипая на пламя и искры. И когда огонь отсвечивает синим, становится очевидно, что они родственники. Крайне увлекательно смотреть, как Волк горит. Иногда приходится тормошить его, чтобы не оплавился. Волк варит мне кофе в турке, сжимая сигарету в зубах, выпуская дым и не разжимая губ. Забывает положить в кофе сахар, а сам пьет только молоко, держа кружку рукавами кофты, исчезает где-то в недрах своей памяти, с трудом выныривает из нее, но все же считает должным развлекать меня. Его совесть парит в воздухе большими красивыми изумрудными глазищами. Волк поет грустные незнакомые мне песни о любви, воскресив древнюю побитую гитару, декламирует стихи, классические и могучие, и собственного сочинения, абсурдные, но кишащие всем подряд, рассказывает истории, а иногда многозначительно их молчит — такие еще интереснее. Я молчу и не обещаю ему, что они оживут. Но мы оба знаем… Я тоже жду вместе с ним. И становлюсь немножечко человечнее. Совсем чуть-чуть, но его не проведешь — он узнает во мне друга. Вежливо, уважительно, не показывает виду, но улыбается теплее, а ждать ему становится легче. Когда Волк просыпается в поту и дрожи, окруженный кошмарами, виной и одиночеством, я глажу его по лохматой, почти совсем седой голове незримой рукой: — Потерпи дружок, он обязательно придет. Слепой Я бы хотел играть честно, но я выигрываю. И Волк выигрывает. Там время течет иначе — он идёт на поправку быстро. Я регулярно навещаю и Стервятника, и Табаки — получаю всевозможные самокрутки и зелья. И одежду. — Это джинсы Сфинкса… — Волк не выдыхает, а я не берусь интерпретировать это его выражение лица. — Да, можешь не благодарить. Рубашка моя, но он не возражает и выглядит с каждым разом гораздо лучше. Мы сидим на крыльце, выпуская к небу сладковатый дым. Я показываю ему свои воспоминания последних месяцев. Он словно питается ими, медленно становится похожим на человека. Кости больше не торчат, только скулы и ключицы. Я прошу его: — Не делай глупостей, ладно? Я приведу его к тебе. Он кивает: — Я дождусь, обещаю. Сколько бы ни пришлось ждать! Мне даже жаль, что я не могу привести к нему Сфинкса быстрее. Теперь Волк терпелив. И я терпелив. Мы кормим Владыку времени сказками… Он кормит нас временем. Сфинкс медленно тает, все чаще ходит по краю. Живёт между мирами и не выбирает. Я — его руки. Он — ничьи глаза, он почти не видит. Я все время готов схватить его на излете. Изнанка зовёт и манит, и Сфинкс не может не чувствовать ее обещаний. Обещаний того, кого он носит внутри. Я даже не стану извиняться. «Слепой сидит, ссутулившись, обхватив голову руками.   — Поэтому ты отказался пойти туда сейчас? Испугался, что я затащу тебя куда-нибудь, откуда ты не сможешь выбраться? Что брошу тебя там и сбегу? Сфинкс кивает. — Что-то в этом роде. Ты угадал. А ты бы не сделал этого? Слепой поднимает голову. Мариам Петросян, «Дом, в котором…». Интермедия Спускается вечер, и вместе с ним по дороге к дому спускаются двое. Владыка улыбается им: эти не просят подарков, наоборот вечно хотят избавиться от того, что дано им от рождения. Хотя давно следует научиться этим пользоваться. Они приближаются: рыжий парень в драных джинсах и кедах на босу ногу без шнурков и девушка в белой тунике и золотистых сандалиях. — Ну что, дети мои, какие новости? — приветствует их Владыка. Смерть пожимает плечами и отвечает за обоих: — Никаких. Это же ты позвал нас. — Ну позвал, — соглашается Владыка. — Но что же теперь нельзя поболтать по-родственному? — Можно, — улыбается Смерть. — И какие новости есть у тебя? За Владыку отвечает Фея — она тянет носом воздух и хмурится: — У тебя — оборотень, — сообщает она. — Мы нужны из-за него? Владыка качает головой. — Оборотень — это дело мое. Все-то вы о делах и о делах… И не поболтаете, и не расскажите старику ничего… Нет, моя распрекрасная. С оборотнями у меня не бывает сложностей, то ли дело эльфы… Смерть напрягается, глаза его вспыхивают. — Нет, — коротко говорит он. — Мы ничего с ним делать не станем. — Мы? — Владыка зажмуривается от удовольствия. — А сказал никаких новостей. Нехорошо обманывать старика. Смерть кривится, передергивает плечами, одну руку засовывает в карман джинсов, но второй находит пальцы Феи и сжимает их. Зверек на ее предплечье беспокойно тянет носом, недобро косится на Владыку, потом стекает к самому запястью и трется головой о чужие пальцы. — Тебя поди обманешь, — огрызается Смерть. — Ты не находишь, что мы уже слишком взрослые, чтобы лезть в наши дела? Владыка весь идет морщинами от обиды, но Смерть не замечает. — Чем Лорд тебе не угодил? — Смерть подается вперед, бесстрашно и бездумно наступает. Владыка сморщивается все сильнее, кожа и одежда начинают облетать, словно пепел или сухие листья. Фея машет перед лицом свободной рукой, отгоняя морок, просит тихо: — Не надо. И оба они останавливаются. — Он не его имеет в виду.., — голос Феи звучит мягко, Вшивая перебегает с ее руки на запястье Смерти, топчется там и перетекает обратно. Владыка расплывается в улыбке умиления. — Мог бы сразу так и сказать, а не опадать тут своим недовольством, — ворчит Смерть. — Охо-хо… Я позволяю тебе слишком много вольностей, сын мой. И так было всегда! — Владыка назидательно машет пальцем. — И не боишься ничего. Одна надежда у старого больного человека, беспомощного можно сказать, — Владыка ухмыляется из-под заросших бровей. — Может, моя девочка, воспитает тебя, наконец. Девочка закатывает глаза, Смерть хмыкает: — Я очень воспитанный, отче, хоть и трудновоспитуемый, — глаза его блестят смехом, словно очки отражают солнечные блики. И они улыбаются уже вместе, втроем. — Так, о чем это мы все? — уточняет Смерть. — У немощного отшельника и мудреца поселился оборотень, и последнее время ему вовсе не скучно. Зато совершенно необходима, Великому, ужасному, черт, Прекрасному, я хотел сказать, умнейшему и всесильнейшему… не помощь даже — маленькая услуга? Вовсе не связанная с Королем эльфов, что к лучшему… — и он многозначительно смолкает. Смерть так ловко заговаривает зубы, что сразу видно, с кого он взял пример, и Владыка преисполняется гордости, подбоченивается и даже немного молодеет от удовольствия: — Да, это ты все верно сейчас сказал, мой мальчик! — Он потирает руки. — Совершенно несвязанное с королем нынешним, но слишком связанное с королем предыдущим. Чем-то ужасающим и глупым на вроде земных кровных уз, прости меня Мироздание! Смерть и Фея усаживаются в траву, готовясь к долгой сказке. Владыка начинает: — Ходит и ходит, никакого спасу от него нет. Тень умершего брата своего, прошлого короля. Уж тот всегда находил ко мне дорогу. А этот преследует меня, рыщет вокруг, глазищами своими птичьими сверкает. Но силу свою контролирует плохо, сам не понимает, чего хочет. Думает, что все того же, что и другие, а ведь нет. Найдет раньше времени и все испортит просьбой своей дурацкой. Ему бы другого надо просить — враз бы нашел. А так только пугает, белый как призрак, ни кровинки в лице, нос крюком — страсть! Я его несколько раз уже видел, так и в саркофаге не уснуть. Нет сил уже таскать домишко, весь Лес как перекати-поле объездил. Бедного раненого оборотня растряс. На вас одна надежда. Отведите глаза, отведите беду. Пусть на время забудет все дороги и чего другое в снах своих проклятущих видит. И дрянь-то всякую поменьше пьет, авось и додумается до чего путного. — Хороша сказка, — комментирует Смерть. — Да и задачка интересная… — Не тревожься, — добавляет Фея, — и не переезжай больше, он не найдет дороги. — Смерть кивает. — Может еще что нужно? — Нужно… Моему оборотню нужны сигареты. И лучше сразу месячный запас. Смерть смеется и достает из кармана пачку.  — Кажется, твой оборотень эти предпочитает, — подмигивает он. Владыка ловко ловит пачку и прячет в недрах одеяния, лохматит Смерти волосы. Тот уходит из-под руки, но не сразу. — Рыцари, к вашим услугам! — Смерть поднимается и подает Фее руку. — Все будет. Сигареты тоже. Они уходят, держась за руки, и Владыка смотрит им в след, готовый утирать слезы с глаз. Волк, сует ему в руку огромный, словно плед, лоскутный платок и многозначительно свистит вслед василискам. Они оборачиваются, и Смерть машет ему. Волк улыбается, протягивает Владыке ладонь, в которую тут же падает оставленная Смертью почти полная пачка сигарет. Стервятник во сне привычно блуждает по Лесу, деревья сегодня будто расступаются навстречу. Он видит впереди теплый свет костра, у которого одинокий путник греет руки.