Улыбки сфинксов

«Ральф выходит из лазарета и видит Стервятника, дожидающегося его на площадке. Стервятник играет, чертя фонариком зигзаги на потолке.  — Не стоило меня дожидаться.  — Я подумал, вам не захочется идти в темноте. Провожу вас со светом.  — Спасибо.» Мариам Петросян, «Дом, в котором…». Они стоят на опушке Леса, когда Слепой спрашивает: — Дальше справишься? Стервятник кивает и потому, что уверен в себе, и потому, что Слепой этого ждет, и потому, что изнаночный Слепой его немного нервирует. В отличии от большинства, Слепой на Изнанке такой же, как в Доме, только глаза обретают цвет. Но не зрачки. Да и вообще, если Стервятнику повезет, и он найдет того, кого ищет — Слепой будет весьма некстати. Слепой успевает углубиться в чащу, когда Стервятник окликает его. — Скажи, а ты бывал у Владыки? Слепой не сразу, но кивает. — Как найти его? Слепой вздыхает, очень глубоко и терпеливо. — Это странная задачка, Стервятник. Ты не должен хотеть его встретить, но отчаянно нуждаться в нем. Стервятник усмехается. Условие понятное, но неисполнимое. Он сказал бы: «Глупость какая», но слишком хорошо знает — из таких вот парадоксов и состоит Изнанка. Слепой опять вздыхает и молча удаляется по своим делам. Стервятник наблюдает, как тот меняется прямо в движении, как шаг сменяется грациозным прыжком, а руки обращаются в лапы. Вызывает зависть, с которой Стервятник никогда не умел толком бороться и до сих пор не умеет… Так же было с Тенью, когда одним взмахом руки он заставлял деревья расступаться, а траву вырастать. Тень не повелевал Лесом, скорее был им — их нельзя было разделить. Как когда-то нельзя было разделить Рекса и Макса. Там, где поселялся Макс все начинало зеленеть и цвести — даже кактусы. Луис в руках Макса расцветал бело-голубыми цветами, острыми и хрупкими, похожими на очень маленькие лилии. Больше он не цветет. Стервятник не оборотень, и не эльф. Он просто Стервятник. Странник в поисках. Тот, кто всегда хотел большего, чем заслуживал. И сейчас хочет, и даже отчаянно нуждается. Стервятник не умеет отделять одно от другого. Лес не слушается его, иногда он приветлив, иногда хмур, по большей части — равнодушен. И сколько не выращивай в Третьей джунглей — Лес так не приручить. Стервятник идет по едва заметной тропе. Кто протоптал ее, и куда она ведет? Раньше, когда Стервятник уставал и ныл: «Куда мы идем? Зачем? Куда ты тащишь меня? Постой…», Макс молчал и терпеливо ждал, пока брат преодолеет проклятые семнадцать ступенек. И сейчас Стервятнику кажется, что цель близка, и скоро он доползет. Что Макс зовет его за собой, а он все еще внизу, но… нужно только постараться еще немного. И верить так же, как Макс. Знать, что делать, и просто не останавливаться на пути к своей цели. Это просто, когда цель стоит всего. Под ногами шуршат листья, с ближайшего дерева вспрыгивает зверек, несется рыжей молнией вперед, словно указывает путь. И уводит с тропы. Стервятник задумывается. Он уже долго ищет Владыку тут, но все не выходит, стало быть Лес не хочет позволить ему эту находку, а значит — зверьку веры нет. Стервятник идет долго, может в Доме это и просто переход от Третьей к комнате Ральфа, но тут так не кажется, хотя здесь увечная нога — когда-то их общая нога с Максом — не болит. Пауки разделили их в первые же месяцы в Доме, и, хотя было для этого какое-то объяснение, Стервятник предпочитал считать, что просто ему досталась нога, а брату — способности Ходока. И никого не спросили — доволен ли он выбором. И пока Тень был с ним — Стервятник был доволен. Почти… И об этом Стервятнику вспоминать стыдно. Брат делился с ним Лесом, он с братом — ногой. Выходило почти по-честному. Почти… Тень делился с ним глубиной, силой, волей и удивительным ощущением о том, что правильно. Стервятник никогда никого не любил, только Макса. Иногда Стервятнику казалось, что, если бы Макса не было, все бы заметили — его. Когда Макса перекрестили — Стервятник улыбался. Но когда Макс умер — все стало неважно, а замечать стало нечего. Стервятник умирал с ним вместе, и Р Первый пришел на крик, разрезающий мир, разрывающий Стервятника, на вой без плача. Силой увел прочь от Могильника, от потери и даже от позора. Ральф держал крепко-накрепко, зачем-то привязывая к миру, Стервятник бился в его руках, но тот так и не отпустил. Стервятник впивался когтями и зубами в обивку дивана и в свои руки, и в голову, оставляя алые следы и клочья волос. И вдруг что-то пришло к нему. Кто-то. Тень. Стервятник почувствовал его. Он вошел в комнату с порывом ветра из окна, громыхнул рамой, улегся в контур тени на полу. И остался. Теперь Стервятник был за двоих, и ему стало легче. Никто не узнал об этой ночи и не осмелился перекрестить его. Стервятник не мог дать умереть памяти о брате. И он постарался жить так, словно Макс все еще жив. Стал думать о том, что он рядом и о том, чего бы он хотел. О том, как не разочаровать Тень. Потому что тогда… Может быть получится найти его и вернуть. И сделать все иначе. Быть рядом с Максом оказалось гораздо проще, чем быть им. И Стервятник искал и не сдавался. Ночь стала его временем. Стервятник тратит ее на поиски и усилия. Хотя и день не мешает ему быть с Максом. Стервятник таскает брата с собой. Тот не жалуется и не канючит. Его молчание изводит, вынуждая стараться больше. До тех пор, пока он не начинает забывать, какой он отдельно, что он есть сам по себе. Так мечтавший в детстве навсегда остаться единым и единственным, он отказался от этого при первой возможности. Иногда Стервятник смотрит на себя без грима: без подводки, туши, без… маски. И тогда видит в зеркале Тень. Проводит по его лицу онемевшими пальцами. Плачет, кусает губы, глотает слезы. И рисует себе новое лицо. Так проходят дни, сливаясь в один большой диалог бытия. У разговора есть начало, но нет конца. Стервятник теряет себя внутри брата и внутри многочисленных атрибутов скорби и траура. Он — все эти символы. И его давно уже нет. Он не хотел помнить себя, и теперь помнит брата. Стая прощает ему все странности. Его стая — еще одно наследство от брата. Они боготворили Макса и хотели, чтобы он провел их в Лес. Они видят Тень Стервятника — как живую — каждый день. Они видят в Стервятнике Тень, хотя он сам не может поверить в это — только пытаться соответствовать. Стервятник заливает боль пойлом и дурманом, зная, что брат бы не одобрил. Но это то, что он делает назло. То, что еще осталось от него самого. То, что ночами встречает Р Первый. Человек, не знающий своей силы. Стервятник провожает его с фонарем, пока Р Первый все сильнее привязывает его к реальности и дарит надежду на путь туда, куда должен был уйти брат. Но чем чаще Стервятник ходит рядом с Ральфом, тем больше ему просто нравится делать это снова… и снова.

***

Ральф стоит у окна. У той части стены, которая была окном. Он помнит его черным окном, замазанным краской. И почти черным — испещренным надписями. И даже некоторые надписи: «Он влюбился в ведьму и ушел на дно, камнем на дно». И даже тех, кто их оставил. Ральф точно знает, какой должна быть Наружность за всеми этими надписями, краской и кирпичами. Но видит он вовсе не то, что должен. Мало он видел таких непривлекательных чащ — разве только в фильмах-страшилках. Деревья отливают серо-синим, травы нет, толстые стволы уходят в бесконечность, и неба не видно. Ральф почти ощущает холод этого места, где нет даже ветра. Зато есть крадущиеся шаги, блуждающие огни и, наверняка, полно всякой мифологической нежити. Ральф шагает назад, но уже знает: Лес вокруг него. Он не смыкается, оставляет место, Ральф сказал бы — это место ждало его, если бы рискнул делать выводы об этом месте. Ральф думает о надписях, встретивших его по возвращении. Вязь букв и цифр — аббревиатура его. Словно кто-то привязывал его к Дому, звал? «Ни о чем не просили… Просто ждали?» Ральф не задумывается о том, кто это был. Он предпочитает не знать, чье колдовство неотвратимо следовало за ним, и куда бы он ни шел — он неумолимо возвращался в Дом все эти месяцы. Его подводили все дороги сразу. Вели себя также отвратительно, как коридоры по ночам. Но Ральф с детства — мастер унимать разбушевавшееся воображение, он и сейчас использует этот прием. «Мне сорок лет,» — думает Ральф… и привычным усилием воли не продолжает — «нет бухты кораблю». Ральф делает несколько шагов и видит другого путника. Этот другой идет без привычной трости, почти не хромая, но Ральф безошибочно узнает его издали. Стервятник. Весь черный, как всегда, джинсы и ботинки на массивной подошве, черная рубашка — ее рукава струятся и перетекают в высокие шнурованные манжеты. Ральф почти видит средневековые бриджи, высокие сапоги и колет, но прогоняет образ так быстро, что едва не успевает заметить его. Они встречаются слишком часто, чтобы это было случайностью. В этом проклятом месте вообще не бывает случайностей. Стервятник тоже замечает Ральфа, не спеша, подходит. Он изломанно-резок и медлителен. — Неожиданная встреча, — говорит Стервятник, не выдавая голосом даже удивления. — Куда направляетесь? Ральф пожимает плечами. Он никогда не выбирает оказываться провожатым своего воспитанника, но по логике этих совпадений: он здесь для этого. Хотя иногда Ральф не поймет, кто из них кого провожает. Он знает, что нужно бы — он — Стервятника. Ральф вроде бы почти сам так решил и выбрал в ту ночь, когда умер Тень, а вроде бы все это уже давно не так? Раз они снова и снова оказываются в этом странном месте, куда Ральфу раньше ходу не было. Они идут по тропе рядом, то есть тропа такая тонкая, что идет между ними, словно нить волшебного клубка. Было бы не лишним узнать — куда она ведет, но спрашивать об этом у Стервятника неуместно, и Ральф просто шагает рядом с ним. Здесь всегда достаточно светло, чтобы видеть, куда наступаешь, а Ральф и не знает, что это из-за того странного света, что исходит из его глаз. А Стервятник ему не рассказывает. Отчасти из зависти, что эта способность Тени почему-то досталась чужому Черному Ральфу. Но только отчасти… — Что мы ищем? — спрашивает Ральф, и Стервятник изгибает брови. — То есть, что ты ищешь? — Ну… Стервятник не хочет делиться, хотя ни разу еще не попросил Ральфа оставить его одного. Здесь Ральф совсем другой, чем в Доме. И дело не в мантии поверх брюк. Настолько же, насколько Ральф в Доме недоверчив и напряжен, настолько здесь спокоен. В Доме Ральф ненавидит Изнанку, в Лесу Ральф чувствует себя своим. Это странно, но хорошо. — В дремучем лесу должна жить Баба-Яга, — говорит Ральф, и Стервятнику очень трудно не рассмеяться. — Знаешь, в чем архитипичная идея ее образа? Стервятник мотает головой. — У меня была девушка в институте, она изучала мотивы фольклора. И Баба-Яга, согласно ее исследованиям, проводник между миром живых и миром душ. И она прямо-таки спускает Иванушку в ад, где он, как Орфей, ищет душу возлюбленной. Стервятник, секунду назад представлявший на месте Яги Владыку Времени, вздрагивает. Ральф замечает. И не спрашивает больше ничего. — Вы думаете это неправильно? Ральф пожимает плечами. Он вспоминает, как много было крови вокруг в то утро. Вспоминает детей, которых следовало побыстрее увести, но ни один из них не попытался. Они все смотрели на тело Лося. Ральф не видел его. Он видел улыбку Лося, его руку на плече очередного мальчишки, его глаза в окружении тонких морщинок. Ральф не в первый раз видел смерть, но в первый — не мог в нее поверить. Ральф не выл и не кричал, с какого-то момента он стал деловит и рассудителен, он даже смог остаться в этом жутком месте. Чтобы понять его, чтобы понять их… Чтобы узнать — можно ли было спасти того, кто стал ему почти отцом? Где уж теперь осуждать Стервятника? Ральф смотрит на Стервятника. Стервятник и здесь выглядит так, словно погребен под землей. И блуждает там, куда ушел сам. Комья земли осыпаются, словно нападают на него, жирные, плотные, скользкие — забиваются в уши, в нос, в глаза. Стервятник не замечает. Он забрался сюда вовсе не в поисках света. Стервятник погружается все глубже и глубже, он ищет путь к саркофагу брата, не зная, что там никого не найдет. Потому что Тень совсем не там. Тень и так постоянно ходит за спиной Стервятника. И Стервятник уже гораздо сильнее похож на Тень, чем был когда-то Макс. Ральф знал двух мальчиков, и продолжает знать. И пока Стервятник не отпустит брата, не научится быть отдельным — он из-под земли не выйдет. Они идут молча. Деревья становятся реже, лесные шорохи — тише, и, прежде чем Ральф настораживается этой неправильной, нелесной тишиной, они слышат песню. Из пульсации воздуха рождается звук. Он струится вокруг и не гаснет — отражается эхом, множась и множась. В этой песне звучит и бесконечная щемящая тоска по дому, и радость встречи влюбленных, и боль неразделенной страсти, и вечная надежда. Ральф поворачивает голову: слышит ли Стервятник то же самое? Стервятник слышит голос брата. Мягкий, зовущий шепот: — Я здесь. Здесь. Здесь. Иди ко мне. Иди. Я жду. Стервятник почти бежит. Спотыкаясь и увязая в грязи, Ральф помогает ему. Не отстает ни на шаг. Грязь чавкает под ногами, Лес окончательно отступает, впереди лишь туман и, насколько хватает взгляда, черная пустота, словно обод вокруг глаз Стервятника. И огромная пасть пещеры впереди. Добраться до нее — дело жизни и смерти. Стервятник чувствует, как теряет силы, как почти остается в этой грязи, но Ральф вытягивает его наружу, снова и снова. Голос все громче, из тумана проступают очертания… Голос заполняет Стервятника, и Ральф ловит тембр, интонацию, такую знакомую, вкус. Ральф обращается в слух, как и Стервятник. Остановиться невозможно. Не надо и думать: в пещере не ждет ничего хорошего. Там не ждет даже Баба-Яга. Чудище особого рода, знающее все помыслы, чувствующее все мечты. Ральф предпринимает отчаянную попытку вырваться и вырвать Стервятника. Но поздно. Они на пороге. Саара — Ральф даже не пытается придумать откуда знает его имя — улыбается им. И облизывается. Ральф не знает откуда у него есть силы сопротивляться, но он дергает к себе Стервятника, выступает вперед. — Я не позволю тебе! Голос звучит грозно, в нем звенит сила, незнакомая Ральфу, чужая. Саара не перестает улыбаться, но чуть отступает. — Волхв, — голос Саары тягуч, — интересно. Что ты дашь мне, Волхв, чтобы я пощадил вас? У Стервятника горят глаза — он готов отдать чудищу себя, просто так, за одну только иллюзию голоса брата… Иллюзию? Ральф всматривается: Саара бледен — бескровен, если быть точным, кости выпирают, глаза прикрыты тяжелыми бесцветными ресницами. — Сочтемся, — говорит Ральф строго, чувствуя, как холодный пот страха стекает по спине. Саара поднимает руку, желая коснуться Стервятника. Тот протягивает ладонь в ответ. Их ладони прижимаются друг к другу. Подходят идеально. Ральф сглатывает. Саара не отнимает руки, отступает в пещеру, приклеенный Стервятник идет следом. — Я расскажу вам страшную сказку, спою грустную песню, она давно ждала, — Саара опускается на пол пещеры, Стервятник повторяет его движение. — Тебя одного. Ральф садится позади и чуть сбоку от Стервятника. Лес внезапно подступает, шелестит зловеще, свет меркнет, паутина тянется и сверкает словно лезвия, голос открывается и начинает обещанную песню. — Я не возьму у тебя ни крови, ни жизни, — Саара говорит одному лишь Принцу, — Я даже не заберу твоего спутника. У тебя и так ничего не осталось. Слушайте.  В огромном царстве, в затерянном государстве, в большом, ощетинившемся кольями, замке, за тяжелым кованым забором, утыканным пиками и обвитым терновником, жила была Принцесса. Маленькая, длинноволосая и златовласая, с глазами, в каждом из которых жило по крошечному солнцу, тоненькая и хрупкая, добрая, милая - совершенно несчастная. И безответная.  Принцесса была доброй, хоть и не видела добра — это было ее необыкновенное качество.  Принцесса не знала матери — в замке царил Король — злой, даже жестокий, требовательный и настойчивый. Нет, он не переменился из-за смерти жены. И жена не была его любимой. Он просто был зол, а она просто была его. Король мало интересовался дочкой, но кто-то же должен был? И тогда в замок прилетела Крестная фея девочки — по крайней мере так она назвалась. — Я дам Принцессе наилучшее воспитание — щебетала новообретенная Крестная, и Король благосклонно кивал. Крестная поселилась в замке. Вот только добрых чудес для Принцессы у нее не было. Только для Короля. Она угадывала его желания и исполняла их споро и быстро. Для Короля она была молодой, страстной и нежной. И ее обязанности по отношению к Принцессе все уменьшались, а по отношению к Королю — росли. Она стала Королевой незаметно для самого Короля. С ним одна, с людьми другая — холодная и чопорная, натянутая как струна, словно закованная в вечный корсет, неприступная, преисполненная собственной значимости и достоинства.  Королева любила власть и деньги. Король любил себя и свои желания. Лес трещит сухими стволами, стонет склоняющимися кронами, режет травой, краями листьев и нитями паутины. Сказка льется, заползая слушателям в уши и ноздри, пускает внутри них корни. Саара знает: им уже и не пошевелиться, но слышит движение руки в темноте, на плечо Принца ложится ладонь. Живая и жесткая холодной кожей перчатки, трехпалая. Саара вздыхает: Волхв сильнее, чем он думал, а Принц теперь разрывается между сладким голосом и этой рукой, из которой в него перетекает тепло. А может только это тепло и позволяет ему слушать и не терять сознание. Девочка росла и хорошела. Однажды отец увидел ее среди других принцесс и принцев. Чем больше он смотрел на нее, тем больше понимал, что ему досталось настоящее сокровище. И что никому он ее не отдаст. С чего бы? Ведь она была его, только его по праву! Как и многие другие вещи в замке. Король взъярился на ее улыбки и бисер смеха — так легко раздариваемый другим. Он кричал: «Ты не смеешь!» — и топал ногами, размахивал мечом, грозился убить друзей Принцессы. Она поверила ему и заплакала. Она не знала как его ослушаться — ей было всего четырнадцать лет. Король спрятал дочь от людей и света, запер в башне, а ключ стал хранить там, где никто не знал. Не у сердца, потому что его не было. Каждый вечер наведывался он к Принцессе. Каждый раз она плакала. Свод пещеры качается, земля осыпается над головами, ложится на плечи тяжелыми комьями, попадает в рот. Принц дрожит, мотает головой, машинально прижимает к груди увечную ногу… Ему нужно опереться… Он чуть пошатывается и находит опору. Его проводник рядом дышит, как живой, а стоит крепко, как стена.  Саара порадовался бы, если бы помнил — как это делается. Король то сердился на дочь и отбирал все, хотя отобрать было нечего, то вдруг приносил подарки, платья, драгоценности, шкуры, даже цветы — бросал к ее ногам, но она отстраненно сидела у окна, уставившись куда-то вдаль. За окном было черно — оно было замазано смолой, и никто не мог знать, что девочка видит там Лес.  Лес пугал и звал ее.  Королева блистала на званых обедах и давала богатые ужины, Королева щебетала и поражала, вызывала уважение и трепет.  Люди забывали о том, что когда-то в этом доме жила Принцесса.  А Король позабыл о том, что у него есть жена.  Только спустя некоторое время вдруг вспомнил — почти перестал уходить в башню, начал отправлять туда служанку, которой Королева предусмотрительно повелела зашить рот.  Крестная не была настоящей ведьмой, но очень хотела — она насылала и насылала сквозь стены, двери и замки проклятья, и просила, чтобы крестница, если не умерла, то потеряла свою красоту. Королева считала, что колдовство работает — она вновь начала прибирать и мужа к рукам. Однажды вечером она услышала страшный пронзительный крик. Он так взволновал ее, что Королева бросилась в башню. Дверь оказалась открытой, Король стоял посреди пустой каменной кельи и смотрел, как его дочь корчится в муках, рождая дитя. Он глянул на Королеву и велел: — Помоги ей. Крестная поняла отчего подурнела крестница, отчего Король перестал уходить к Принцессе. И со всей силы прокляла ребенка — наследника. Но Принцесса родила. То ли из-за проклятья, то ли из-за больной безумной крови Короля, на свет появилось чудовище, двуглавое, о трех ногах, орущее без умолку. Как взъярился Король! Как разозлился на Принцессу, а она рыдала — обнимала дитя и твердила:  — Это мои принцы, твои наследники — посмотри, как они хороши!  Принцесса была юна, и у нее не было матери, она не знала своей силы, но та была велика. Случилось чудо, стократ увеличенное любовью матери к своим детям — Король поверил ей и увидел. Он отдал часть своего богатства лекарю и чародею и получил внуков — сыновей. Прекрасных Принцев, златоволосых и солнцеглазых, высоких и тонких, как мать. Вот только ног у них все равно на двоих было три. Крестная твердила: — Они — проклятье. Принцесса молила: — Они — чудо - сам ты, продолжение тебя! И колдовала о том, чтобы ее дети выжили и смогли выбраться из этого дома.  Сказитель прерывается, кашляет почти как человек, стонет, в глазах его что-то блестит. Сказитель смотрит на златовласого юношу перед собой и мелко трясется, рождая продолжение сказки, горючая слеза прожигает его кожу, оставляет страшный ожог. Принц подается к нему, протягивает руку. Пальцы Волхва крепко вцепляются в плечо Принца, удерживая. — Не отпускай его — просит Сказитель. — Скоро уже конец.  Затылок Странника лежит на плече Проводника, он теребит заклепку на перчатке своего провожатого. Долго ли, коротко ли… Принцесса чахла и серела в башне, после родов она так и не оправилась и не обрела снова своей нежной красоты, а Крестная-Королева придумала и рассказала Королю новую сказку — о принце на белом коне, что нашел давным-давно ход в башню. Вспыльчивый Король поверил, он погрузился в уныние с вином и картами, в дебош — с другими королями — легко позволил Королеве отослать Принцев. Убить их он все же не смог. О Принцессе окончательно забыли — была она или нет, кто теперь скажет? Была давно какая-то девчушка, да кто вспомнит? А принцесс тут отродясь не водилось.   Девочка умерла, прожив неполных двадцать лет, Король не узнал, что в комнате ее уже не было. С тех пор как Принцессе перестали приносить детей — она ушла в свой волшебный лес. Прошла сквозь стены, и лишь ее тело осталось в башне. Она почти все позабыла, что было для нее только к лучшему.  Прошло много лет — Королева думать не думала о своих несчастьях — все королевство прикарманила. Люди не заметили, она была не хуже Короля — это не составило труда. Король умер от старости или от страстного желания Королевы — не ведомо. Перед смертью он думал о дочери и сыновьях. Он оставил все свое состояние и титул двоим Принцам. Из гроба он улыбался уже старой, вмиг поседевшей от злости, но молодящейся Королеве. А она решила извести Принцев во что бы то ни стало.   — Но это уже совсем другая история. Не мне ее рассказывать… Принц. Потом… скоро сможешь спросить… у него. Теперь, уведи его отсюда. Я прошу тебя, — шепчет чудо гораздо более, чем чудовище. Глаза у него золотые. — Но я не хочу! — вдруг взрывается Стервятник. — Но я не умею, — отвечает Ральф и понимает, что врёт. Ему кажется, что он стал мудрее и старше на целую жизнь. Тень был особенным, и после его смерти Стервятник словно умер и снова родился — другим. Не Рексом и не Максом. Сейчас Стервятник стал чуть более собой. Хотя снова каким-то другим. Такого Ральф ещё не видел, но думает о нем — живой. И этого — живого — Ральф никак не может отпустить. — Принц, ты слишком мало обращаешь внимание на живых, и это губит тебя, — говорит Саара. — Открой глаза. Ральф почти повторяет ночь поминального плача. Обнимает Стервятника за плечи. Тянет за собой грубо и насильно, не оставляя шанса ослушаться. И правда держит. Стервятник сопротивляется все слабее. В небе над деревьями беззвучно полыхает, на секунды озаряя все вокруг. Безмерно душно и липко. Комья земли падают снова. Ральф продирается сквозь черноту и почти затвердевшую глиняную форму — кричит Стервятнику в лицо и трясет за плечи. Словно впихивая в него оставшийся между собственными вздохами воздух. Старается не дышать, чтобы его было больше. Между небом и землёй прорывает невидимую плотину — ливень обрушивается стеной, заглушая все грохотом, прибивая липкую гадость к земле. Струи падают тяжёлым потоком, но приносят облегчение. Ральф смотрит как с лица Стервятника стекает траурно-боевая краска, размазывается по щекам. Это лицо не того Рекса, что он знал. Это больше не лицо Макса, которое он помнил. И это новое лицо нравится Ральфу сильнее прежних. Ральф держит Стервятника очень крепко, сам не зная почему комкая в руке, облепленной перчаткой, ворот его черной рубахи. Он видит его теперь Принцем, и это так ярко и так неожиданно, что похоже на диагноз. А Принц больше не вырывается, он утыкается носом Ральфу в грудь, пряча там свое новое лицо, и плачет вместе с дождем. Ральф делает вид, что не заметил, но гладит его по голове, чего ещё никогда себе не позволял. — Чем кончилась сказка? — сдавленно, но почти по-королевски требовательно спрашивает Принц у мокрой груди Ральфа. — Она ещё не кончилась, — удивлённо отвечает Ральф. — Я пока не знаю. — Но узнаешь? — Несомненно, — Ральф уверен в своих словах, хотя под ними нет ни капли логики, и это должно бы смущать его. — Тебе ещё не осточертело все время спасать меня? — Нет, — Ральф улыбается, — я собираюсь продолжать. — Разве я здесь не для этого? Последние слова срываются, и Ральф удивленно думает: что все же сказал это вслух. Обозначил свое предназначение: он остался, и он вернулся, чтобы спасать их. Он даже никогда не злился на них за Лося, лишь боялся оказаться на его месте. Месте человека, который любил, но так и не смог понять. И защитить. Ральф берет Принца за руку и ведёт. Стервятник долго, с остервенением умывается в спальне Ральфа. Смотрит в зеркало: на него впервые за долгое время не смотрит Макс. И от этого впервые не страшно. Стервятник одевает рубашку Ральфа — она белая, и в своей простоте пугающе обнажающая. Стервятник бросает последний взгляд на свое лицо. Свое. И выходит из ванной. Ральф лежит на диване и смотрит в потолок. Потом трясет головой, словно отгоняя недавний сон. Наверное, теперь Ральф считает все произошедшее сном. Обычно он поступает именно так. — Я возьму рубашку? — спрашивает Стервятник. Ральф моргает, кажется на секунду в его взгляде мелькает восхищение, и возможно поэтому Ральф кивает. А может потому, что потерянным заколдованным принцам не отказывают. Даже если они забывают сказать «вы» и «пожалуйста». Они смотрят друг на друга. Столкнутся ли они теперь хоть когда-нибудь? Ральф в растерянности, а Стервятник с фонарем. Ведь Ральф уже довел его к Тени и вывел обратно. Предназначение проводника исполнено?

***

Ральф слушает Старика и слышит сказку Изнанки, что стремительно становится явью. Нестерпимо и страшно. А ведь Ральф позволил себе забыть с тех пор, как Лес и Принц перестали звать его. Ральф пьет, не пьянея, он понимает: чем все закончится, зависит от него. Он делает выбор. Принцу все еще грозит опасность, а значит сказка не кончилась. Как и работа Проводника. Ральф не обольщается на этот счёт. Ему катастрофически необходима помощь. Дом ведёт его, и Ральф забывает, что у него есть воля. Или обретает ее во всем совершенстве? — Ему нужен кто-то, кто поможет осуществить страшную месть. Рыжий снимает очки, осматривает Р Первого со свечой и осоловелыми глазами и Белобрюха, который привел его. Белобрюх старается не показать восторга от собственной удачи. Он знает — с собой не возьмут, не положено, но Белобрюху нравится быть полезным и знать что-то, что никому нельзя даже рассказывать. Быть частью чего-то такого большого и классного… как семья. И нравится, когда Рыжий улыбается без очков, как сейчас, довольный. Может от того, что Белобрюх никогда не видел — кто такие старшие, ему нравится думать так о Рыжем. — До опушки можешь с нами, потом — нельзя, извини, — говорит Рыжий и сосредотачивается на глазах Р Первого. Рыжий уверенно ведет за собой воспитателя, Белобрюх идет за ними и смотрит, как оба они меняются. И вот уже мрачный волшебник в черной мантии и мальчик с глазами в пол-лица, волосами, освещающими путь, как факел, и почти прозрачной кожей, пронизанной голубыми венами, уверенно идут туда, куда дороги простым смертным нет. На опушке Белобрюх отстает. Даже не пробует узнать верное направление: Лес и сам по себе хорош, и сейчас принципы немного важнее любопытства. Рыжий думает о том, как это поразительно. Есть те, кто мечтают ходить, а есть те, кто ходят и даже не замечают этого! Р Первый ступает за ним легко, не понимая, что делает. Рыжему не нужно искать Владыку, он знает тысячу и одну дорогу к нему, и Рыжий бесстрашно ведет Р Первого в отчий дом. Рыжему нет дела до гнева Владыки: у него нет страха перед ним и нет заветных желаний, которые тот мог бы исполнить. Очень трудно не вползти в душу к тому, кто грел тебя у сердца? Все вокруг меняется. Дорога темна и скрывает изменения от глаз, идущего за… Рыжий не вырастает только усилием воли, чтобы не испугать Р Первого: тот не узнал Белобрюха, и вряд ли сейчас заметил, как один мальчик сменил другого. Р Первый больше не кажется взрослым — на вид ему лет пятнадцать. Сквозь его память Рыжий видит: Ральф рисует на стенах и ругается на себя сквозь зубы. Рыжий не удерживает улыбки, нравится Р Первому или нет — он всегда был таким же ребенком Дома, как они. Может потому и не мог любить их так, как любил Лось. Хижина Владыки оборачивается роскошным особняком, Рыжий, ухмыляясь, вводит Р Первого в гостиную. Тот садится в кресло, расслабляется, перестает фокусироваться и понимать что-либо. Рыжий присаживается рядом с ним собой нынешним и внимательно слушает. Хорошо, что Р Первый не догадывается, кому он рассказывает свои секреты, и кого просит. Вокруг: Владыка времени, Волк, Оборотень и Смерть в двух лицах — он держит ее за руку. Джекпот!.. Более подходящих людей или нелюдей для совершения страшной мести просто не существует ни на том свете, ни на этом. Рыжий готов дать за это не один зуб, а сразу все, и даже свой язык, которым он дорожит — уж слишком хорошо кто-то подвесил его. Обратно Рыжий несет подозрительно мелкого Р Первого на руках, отдавая долг, пусть тот и не узнает об этом. Обгоняя их, торопится Слепой, который не дал Р Первому загадать желание. Он исполнит его и так. Слепой в ответе за… И будет защищать своих. Сфинкс научил его слову: свои. Как он справился никто не знает, но работает же! Стервятнику знать об этом заседании не обязательно, но он узнает — Рыжий усмехается только глазами, и под очками этого не увидеть. Р Первый сворачивается на диване, обнимая колени. Рыжий ставит рядом с ним древний подсвечник с оплавленной потухшей свечой. Захлебываясь виной и страхом наутро после «ночи предательств», как окрестил ее Ральф, он не вспомнил о Стервятнике. Подсвечник возле дивана был самый обычный, а признать среди воспитанников бескрылого ангела Ральф не смог бы и под страхом смерти. Ральф рассматривал их весь день: очки, шнурки, феньки, кольца, кривые шальные ухмылки… Никто из них не рассказал бы ему правды. Ральф накручивал себя, погружаясь в кошмар вины и необратимости. Это он, Ральф, отдал им на растерзание… старуху, женщину… Ральф гнал от себя все, что могло оправдать их: историю Старика, сказку Саары, даже саму мысль о Стервятнике-Принце. Вечером Ральф схватил Слепого. Слепой сопротивлялся отчаянно, но Ральф успел дотащить его до своей территории. В Наружности Слепой оказался не более, чем беспомощным мальчишкой, который даже не отличал свет от тьмы. — Это бесчеловечно! — сказал он Слепому, и пустые глаза того ответили: «А то, что собиралась сделать она?» Пытка длилась несколько дней. Слепой слабел, покрылся дрянной сыпью, той самой о которой Ральф пытался разузнать. Ральф ненавидел себя все сильнее. Стискивал зубы, удерживая вой боли и страха. Чувствовал в горле ком, зная — так подступают слезы. Но Ральф не плакал с девяти лет, он же мужик. Он сдался и вернул Слепого… Домой? Ему ничего не сказали, и только Сфинкс посмотрел долгим взглядом. Разочарование — ни с чем не спутаешь, и Ральф кивнул, принимая. Он предал своих. Но не тогда, когда сказал это, сидя в уютном кресле, а после — перепутав, кто свои и кто чужие. И даже если свои не правы, ты должен защищать их и верить им. Всего-то и надо хорошо понимать, кто они — свои. Но Ральф слишком испугался замараться в чужой крови, и предпочел ничего не помнить. И никого. Ночью Ральф трясущимися руками — общение со Слепым располагает — пишет на стене баллончиком, а когда поворачивается — видит Стервятника, привалившегося спиной к косяку. Ральф читает собственную надпись: «Свой среди чужих, чужой среди свои своих» — девиз шпионов и разведчиков подходит ему как никогда. Звучит оправданием, пусть и жалким. На лице и скулах Стервятника танцуют тени. Но сам он тень не отбрасывает. В его руке початая бутылка, а в кармане наверняка другая гадость. На шее болтается ключ, и в ухе тоже. — Расскажи мне сказку, Волхв, — Ральф почти не удивляется новой кличке, ему кажется, что Принц пытается ему улыбнуться сквозь грим Стервятника. Он нервно перебирает ключи, как четки, потом поднимает вдруг руку и выводит на стене — Р1. Ральф идёт впереди, а Стервятник за ним — на этот раз всего лишь в его комнату. Стервятник умывается. Они нарушают закон — говорят о Максе. Они забегают вперед Ночи Сказок — Ральф и хотел бы сдержаться, но рядом с Принцем не получается. Стервятник нарушает стереотипы и говорит: «Спасибо». Реальность нарушает границы, стирая их к черту. Время нарушает свой ход, почти останавливаясь, становится незначительным. Ральф нарушает профессиональный кодекс и курит самокрутку с воспитанником. После Ральф видит в зеркале, как Принц рисует себе лицо, становясь Стервятником снова. У Ральфа нет права его остановить, но теперь Ральф постоянно видит под гримом Принца. И только усилием воли не делится этим знанием со стенами, а значит со всеми. Он хранит секрет вожака Третьей. Как и раньше, как и всегда. Выпуск все ближе, нервы все тоньше, в один из дней, проходя мимо двери Р Первого, Стервятник находит напротив нее новую надпись: «Молчим и курим, курим и…» «М» и «р» постоянно изменяют свой вид, выдавая, что автор — Рыжий. Стервятник ухмыляется и ждет продолжения. Надпись разрастается уже на следующий день: — Сомнения прочь! — это воззвание мудрого Шакала. Надпись приобретает не только в объеме, но и в цвете. Стервятник следует совету. Больше он не ищет Владыку и не хочет второй попытки. Царапает чуть ниже ногтем: — Теперь мы разведчики… — ноготь ломается. Это болезненно, но не жалко. Для верности Стервятник потрошит сигарету и втирает табак в надпись, по коридору плывет едва уловимый сладковато-травяной запах. Разведчик-шпион-стукач… разница лишь в точке зрения. Если на стороне противника тот, кому невозможно отказать — как отказать? Как не забыть на чьей ты стороне, если на одной принципы, а на другой то, что дороже любых принципов? Р Первый теперь прячет от них глаза, не может простить себе, что обманул их доверие. Им простить его проще. Как раньше они все вместе звали его обратно, все вместе они уговаривают его не казнить себя, и в последнее утро к надписи добавляется: — В наших сердцах любовь и кузнечики, — выведенная ученическим, неуверенным почерком. Как будто писать автор научился вот только что или делал это в предсмертной агонии. Запись обрывается запятой. Дверь Р Первого невыносимо далека. Не войти, не постучать. Вечер заканчивается шмоном. По дороге в Четвертую, на Ночь Сказок, Стервятник читает ответ:  — И с этих пор — все мы ответчики, — почерком Ральфа, с уверенной точкой в конце. Стервятник думает, что согласен. Сегодня Слепой предложит Р Первому пропуск на Изнанку. Стервятнику останется только надеяться, что провожатый не оставит его. — Не робей, — раздается за спиной голос Рыжего. — Прорвемся как-нибудь. Дверь напротив скрипит и сама приоткрывается немного. Во время Ночи Сказок Стервятник сидит рядом с Ральфом. Слепой вручает Ральфу конверт. Ральф смотрит на лицо Принца под боевой раскраской, и спрашивает у Слепого: — А если я не один? — То вам будет веселее, — отвечает Слепой удивительно серьезно. «Дом всегда был странным местом, поэтому никого не удивило, что его владелец подписывается пауком и посылает людей сторожить свое имущество, когда это имущество уже почти развалилось.» Мариам Петросян «Дом, в котором…» Интермедия Стервятник сидит за столом один и вокруг него привычная полоса отчуждения, созданная им самим. Но сегодня рядом с ним особенно подозрительно и тревожно пусто — нет даже Луиса! Вот же блядь! Это противоестественно! Через мои синие очки кожа и волосы Стервятника отливают голубым и не только они. Еще и рубашка… Белая?! Похоже Большой Птиц совсем плох. Хорошо, хоть джинсы и жилет — темно-синие, как и положено. В голову приходит старая сказка о Снежной королеве. Кто-то определенно воткнул в Стервятника осколок, тот разросся там и теперь то ли собрался выйти, то ли падает глубже — не разберешься. Стервятник задумчив и грустен, локти упираются в колени, пальцы в волосах, голова опущена и волосы: неожиданно короткие — по плечи — будто обрезанные тем же мясником с тупыми ножницами, что и волосы Лорда — рассыпаются вокруг, скрывают лицо полностью. Стервятник заболел и тяжело. Но новая прическа ему скорее идет. И позволяет прятаться от любопытных. Трость не стоит даже, а устало лежит у его стола. Итак — Птица не в себе? А может просто… Не в настроении? Бестактность — мое бесценное качество. Зачем существуют границы, если не для того, чтобы их нарушать? Крыса бы меня убила за эти мысли… взглядом. Это бесценно, но не вовремя. И подхватив со стойки пару коктейлей — на мой взгляд оба синие, я проворно двигаюсь к Стервятнику. Этот маневр удается запросто, так как мои крысы, копошащиеся вокруг, уважительно отодвигаются, образуя тропу. Лучезарно улыбаюсь им и опускаюсь прямо на стол перед Стервятником. Толкаю к нему граненый стакан, сегодня меткость — моя сильная сторона. Да прибудет с нами сила! Стервятник поднимает лицо, но не совсем, зато берет стакан, и я вижу, что ногти его коротко острижены, парочка даже обломана почти под корень, и их давненько никто не перекрашивал. Стервятник пьет залпом и говорит: — Я раззанавешиваюсь, а ты приподнимаешь очки, идет? Меня кривит, хотя интересно до жути. — У Сфинкса подсмотрел или сам додумался? — интересуюсь беззлобно и сдвигаю очки чуть ниже, на кончик носа — так, что я в них, но Стервятнику видно мои глаза. Стервятник заправляет волосы за ухо так, что мне открывается целая половина его лица. От удивления я приоткрываю глаза. — Смело, — комментирую я. — И ново. Это не я тебя так довел своими рассказами о подвигах Черного… Волшебника? — щелкаю пальцами у уха, призывая Кролика повторить заказ. Напиток вовсе не синий, скорее болотный и противный на вид. Стервятник машет головой, и волосы его снова опадают. Я водружаю очки на место. Все снова возвышенно синеет, и только Стервятник теряет, лишаясь натурального цвета. — Первого… волшебника, — поправляет меня Стервятник, и я давлюсь болотным пойлом, но остаюсь серьезен — в таком состоянии сарказм не обрадует Стервятника. А я все же здесь, чтобы не дать ему спиться в одиночестве. — Остается надеяться, что новая прическа — это не просьба Ральфа в благодарность за помощь? — уточняю я. Мало ли чего надо ждать от Р Первого после похищения Слепого… Стервятник, фыркает, опустошает бокал наполовину и почти смеется. — Нет, это я сам. — Надеюсь, оно того стоит — подмигиваю я. — Он того стоит… Волков бояться — в лес не ходить! — меня немного заносит. Разговор рискует стать серьезным и смутить нас обоих, но мое высказывание привлекает Шакала. Ну конечно! И как кстати… Самое время разрядить обстановку. Мустанг, громыхающий гирями, сам по себе разрядит кого хочет — он как металлическая музыка заполняет все. Табаки катится к нам, сокрушая все на своем пути. Я поворачиваю голову. Зря. За столом в углу справа сидят девочки. Рыжая, Русалка и… Крыса. И теперь я смотрю на Крысу. А она НЕ смотрит на меня, как и всегда, со времен Могильника. На всех она смотрит через бирки, а на меня или без бирок и без очков — или никак. И пока она все еще на меня НЕ смотрит, я знаю — что все хорошо. Она внутри меня, в сердце и в глубине памяти — как сокровище, и это позволяет почти никогда не расставаться с ней. Ее требуется скрыть ото всех и так сберечь. Вместе со мной на Крысу смотрит Рыжая. Потом поворачивается в мою сторону. Рыжая знает все мои тайны всегда, но не сдает. Это у нее с детства. Теперь она угадывает Лорда, но не жалко. У Рыжей — охуенный вкус и удивительное бесстрашие — Лорд этого заслуживает. Рядом с ней он думает — о ней. Этим сказано все. Рыжая веет теплом и заботой. Крыса бьется мечтой — сокровенной и недосягаемой. На самом деле, я бы хотел, конечно, чтобы все узнали о нас, но Крысу это только напугает. И я укрываю ее так надежно, как могу. К счастью, Табаки уже болтает, отвлекая Стервятника от грустных дум. И можно смотреть на Крысу дальше. И мысленно просить — пойдем? Пойдем… Пожалуйста. Она знает мои мысли. Встает и движется к выходу — тонкая и молниеносная, легко обходит все человеческие препятствия так, что те и не замечают ее. Табаки одобряюще мычит, не отрываясь от своих речей, и ободряюще похлопывает меня по плечу. Еще немного, и можно будет не только смотреть… Или уже можно? Я считаю про себя и, дойдя до пятисот, встаю, вежливо прощаюсь, откланиваюсь в шутку и выхожу тоже. Я иду за мечтой. Как привязанный… Я ненавижу время, но прощаю Рыжему этот отсчет. Раз-два, раз-два… и… раз-два-три-четыре-пять! Рыжий срывается с места, и хотя для меня его отсчет был так же мучителен, как для него самого, для Стервятника все это слишком стремительно. — Куда это он? Пожимаю плечами. Ответ очевиден для всех, кто смотрит по сторонам: Рыжий лихо удаляется вслед за Крысой, чтобы нагнать ее в пути, сопроводить и остаться с ней. Но об этом рассказывать неуместно: раз тайна есть, значит она кому-то нужна. Мы стараемся не мешать друг другу и не вторгаться в зоны чужих интересов. «Мы могли бы служить в разведке! Мы могли бы играть в кино. Мы, как птицы, садимся на разные ветки…» Стервятник — тоже тайна. Он меняется, сам не зная в кого, и что с этим делать. Стервятник в тупике, и я, как и Рыжий, пробую дать ему немного треклятого времени на поиски выхода — поддержать — не дать ему сверзиться с высоты тех семнадцати ступенек, на которые он забрался прочь, возвышаясь над стаей, что досталась ему в наследство от Тени. Не знаю как всем, но мне очевидно, что это скорее семнадцать этажей — падать будет высоковато. Но волков и правда бояться не стоит — они чуют страх, а вот если подойти к ним уверенно, с пониманием — ничем не отличаются от собаки. Интересы иногда пересекаются. И тогда уместно даже предательство. «Явки, пароли, чужие дачи…» Шпионская тема все больше завладевает мной. И, кажется, подступают кричалки… Я окружен? Ужас-то какой! Пью из стакана Рыжего, кричалки падают на дно желудка — неприятно, но это ради большого дела — психического здоровья Стервятника, которое и без моих выходок относительно. Я вещаю Стервятнику о Тарантуле и древнем доме его. Стервятник скромно и сосредоточенно внимает, как никогда здесь и именно сейчас. Это непривычно, но правильно. И предо мной наконец не двухголовое чудо, а… человек, и что-то полыхает внутри него — не удержать. Меня он видит, узнает… и в его взгляде больше нет ожидания — я благодарен. В кофейник въезжает Лорд, грациозный и дикий. В правом углу в ответ вспыхивает пожар. Заметно даже Стервятнику. Пламя Рыжей взметается к небу — она поднимается и идет к Лорду. Мне бы позавидовать, но не выходит — они сближаются и искрят, рассыпают фонтаны огня в воздухе. Кажется, что Лорд подхватывает ее на руки. Этим можно даже захлебнуться, но я греюсь. — Безумству храбрых поем мы песню, — бездумно выдаю я. Стервятник пьет до дна, салютует — его кольца поблескивают в полутьме. Он успокаивается и решается — я расслабляюсь. Отпускаю. Стервятник идет туда, куда должен идти: продолжать воззвание к Ральфу. И вряд ли Ральф сумеет ему не ответить. Оставшись один, решаюсь, наконец, посмотреть на Русалку. Она укрыта ожиданием, как шатром. Оно прячет ее от мира покрывалом волос — с головы до пят. Я знаю, кого она ждет… В локонах — ворожба, амулеты, символы. В прорезях жилетки вопросы. В глазах свет и жажда познания. Колдовских сил мало, зато веры и надежды хоть отбавляй. Насколько уместно потревожить даму в ее ожидании? Или развлечь — долг джентльмена? Я голосую за второе и подкатываюсь к ней. Хватаю остывающий кофе. Очень просто поверить в то, что ожидали именно меня. А Русалка слишком добра, чтобы меня разочаровать. Она улыбается. Когда я рассказываю о Тарантуле — Стервятник и Ральф уж слишком располагают — она слушает почти замерев, перебирает волосы, теребит символы в них. И моя история разрастается, становится все ярче и живее. Есть здесь и сейчас. Время — лишнее…