We need to talk

      Слезы. Много слез. В голове рваными кусками кадры того вечера, а потом ночи. Тело снова вспоминает боль. Внизу живота будто что-то разрывается. Снова.       Хотелось кричать. Вспоминать не хотелось. Но мне надо было рассказать.       — Я приехала к Санджару на следующей день. Я даже не пошла к врачу. Когда была в полиции, я уже говорила в первую нашу встречу, — вытираю щеки тыльной стороной ладони, размазывая слезы. — Они сказали, что опекун, в данном случае мой отец, должен присутствовать. Индия, — я неопределенно махнула рукой. — Страна, где мнение девушки ничего не значит. Отец даже не разрешил проводить экспертизу.       Воспоминания того страха, с которым я отправилась сначала в участок, а потом с каким ужасом рассказывала о произошедшем сотрудникам. А потом они вызвали Гювена. И снова в моей голове его шипящий и возмущенный голос: «Что ты тут делаешь? Ты не понимаешь, что моя репутация полетит к чертям?!»       — Он боялся, боялся, что об этом узнают. И не поверил. Не поверил собственной дочери. Поверил насильнику, а не мне. Поверил не той, кто вышла в синяках из комнаты, у которой болело все тело, которая сорвала голос, зовя кого-то на помощь там, в комнате на верхнем этаже, пока люди веселились внизу, справляя мое восемнадцатилетие, — я вновь запускаю мокрые от слез ладони в волосы и сжимаю у корней, сильно чешу. А потом резко отпускаю. — В какой-то момент, когда приходит осознание, что ты не можешь вырваться, не можешь помешать, что уже все произошло и нужно только дождаться либо когда это закончится, либо смерти, ты просто молишься, чтобы эта пытка закончилась. Любым из способов.       Доктор смотрела на меня с пониманием, хотя, она вряд ли представляла насколько это страшно. С ней же этого не произошло.       — Я улетела уже на следующий день. Старалась не думать, думала только о хорошем, неслась к Санджару, потому что… потому что…       — Потому что он ассоциируется у вас только с хорошим, Нарэ, — сегодня на докторе был надет черно-бело-желтый шарф. Не знаю, почему делаю акцент на этом. Видимо, очень хочу хоть на мгновение отвлечься от того, о чем рассказываю.       — Да. Да, все так. Наверное. Я верила, что, узнав обо всем сразу, до того, как он… как мы поженимся, он посчитает обязанностью убить Акына. Но мне нужен был живой Санджар, понимаете? — она понимала, я видела это в глазах.       «Ты все еще любишь Санджара?»       — Я так любила, что боялась, — игнорирую слова Гедиза в голове. — Внутренний голос кричал, чтобы я рассказала обо всем, но я не послушала его. Потому что не могла даже допустить мысль, что он мне не поверит. Я думала и верила, что, рассказав ему все после свадьбы, он будет уже вынужден отступиться от мести.       Вновь начала чесать голову. Кажется, даже что-то содрала.       — Ведь он будет уже женат и оставлять жену не к чести, верно? — я кивнула. Да, так я и думала.       — Знаете, а я улыбалась, — вспоминая свадебную церемонию, почему-то подумала, что сидеть в такой позе, на полу, поджав ноги, мне было неудобно. Было больно. — Он говорил мне, что я улыбалась. Поэтому, как он может поверить мне, если я никак не выдала собой то, что было что-то не так. Но я тогда… когда я села в самолет и долетела до Турции, я тогда посмотрела в зеркало в туалете и сказала себе, что Санджар ничего не должен понять. Ради него, ради меня, ради нас и нашего будущего. Ничего. Тогда я, как бы, думала обо всем и ни о чем одновременно.       Вспоминаю, как сказала Гедизу ту же фразу. Сказала, призналась единственному, кто мне поверил. Посторонний человек поверил мне на слово.       «Поверил. Сошел с ума»       Даже в клинике, кроме Изабелль, мне не верили. Акын… этот ублюдок мог обмануть любого. И Гювен, и Акын, они оба. Первый верил сам, второй лихо врал. Но Санджар. Как я могла так ошибаться в нем? Как могла?       — Когда все началось… то есть, когда Санджар… — я запиналась, пытаясь подобрать правильные слова, но воспоминания проносились кусками. В основном те, в которых было больно. — Знаете, он даже никогда не целовал меня. Говорил, что это неправильно и прикоснется ко мне только после нашей свадьбы. Мне казалось это таким прекрасным, он уважает и ценит меня. Но когда все началось…       Не могу продолжать. Горло пересохло, и я схватила стакан воды со столика. Уже третий за этот визит. Даже к чаю не притронулась. Доктор смотрела на меня и ждала, когда я продолжу. Надо. Надо рассказать. Мне это поможет.       — Я пыталась думать, что это Санджар. Что это его пальцы, его руки, его плечи. Я прижималась к нему не потому, что мне хотелось, а потому, что я боялась, что он увидит мое лицо. Я повторяла про себя, что это Санджар, что это его губы целуют меня, что он будет нежным, что он не обидит. Что он любит. Но он прикасался, а мне было больно. Меня тошнило, болела голова, ныло тело. Еще несколько дней назад, я мечтала о нашей ночи, но тогда, когда то, о чем я мечтала, сбывалось, тогда я молилась, чтобы это быстрее закончилось. Было больно. Вспоминая, понимаю, что было больнее, чем когда меня насиловали. Сейчас я понимаю, что это из-за того, что… ну, из-за того, — я бросила взгляд на доктора.       — Я понимаю, Нарэ. Из-за того, что были раны, вы были травмированы. Учитывая, что вы не попали к врачу и буквально на следующий день выходили замуж… я понимаю. Но разве Санджар не заметил, что вам больно?       — Я не думаю, что он знал в принципе многое об этом. До меня у него не было никого. Это я не сберегла.       — Нарэ, вашей вины в этом нет.       — Я знаю, — кивнула и продолжила. — Я отворачивалась, глушила стоны боли. Но эта физическая боль, доктор, была просто ничем. Да, я делала все, чтобы Санджар не понял, что мне больно или неприятно. И мне это, наверное, удалось, раз после того, как он понял, что я… что я не девственница, он выкинул меня ночью на улицу за дверь. И это было в тысячу раз больнее.       Я рассказывала эту историю доктору в первый визит, но без таких подробностей. Она сама не стала тогда акцентировать внимание. Но сегодня мне выпало очередное испытание. Я так боялась, что она не поверит мне, хотя где-то на задворках сознания понимала, что это лишь мои страхи, и доктор, перед которой я открываю свою душу очередной раз, поверит мне. Как Гедиз.       «Если ты скажешь, что тебя украли инопланетяне, я поверю»       — Что с того, что внизу живота горело огнем? Что с того, что я не чувствовала своих ног? Что с того, что у меня болели все мышцы и жгли засосы? Мне даже не было так больно, когда, крича обвинения в изменах с другими мужчинами, он схватил меня за горло и сжал его. Я… мне было намного больнее от того, что он не верил.       — Именно после этого, вы прыгнули со скалы?       — Да. Я хотела умереть в постели после изнасилования, но меня держала мысль, что любимый поможет. Но Санджар выкинул меня из хижины, и я не хотела больше терпеть эту боль. Я просидела на ступеньках еще какое-то время. Даже не знаю сколько. Я даже не знаю, было уже утро, или еще ночь. Я просто…я не знаю. Не помню. Я не хочу, — слезы вновь полились, и я почти тут же почувствовала, как меня гладят по плечу. Доктор стояла рядом, прижимая меня к себе, а я разразилась вновь слезами, которыми давно не плакала. Слезы той ночи. Ими я не плакала даже в ту ночь. Только после.       — Все хорошо, все прошло, — ее успокаивающий голос не действовал, я только заплакала сильней, завыла, как волчица. От боли и воспоминаний.       Мне было все равно, что мой плачь могли слышать за дверью, меня даже не беспокоило, что через открытые окна кабинета меня могут слышать те, кто сейчас сидел во дворе. Мне нужно было это. А еще, я хотела кричать. Но на это у меня уже не осталось сил.       — Он не поверил, он не поверил, он не поверил, — повторяла я, прижимаясь к боку доктора и схватив ее за руку.       Сколько я проплакала, не знаю. Чай давно остыл, вода в графине закончилась, салфетки были разбросаны по стеклянному столику. Время сеанса подходило к концу. Я была будто обезвожена.       — Нарэ, я рада, что вы рассказали мне эту историю, — доктор сидела напротив меня, наклонилась и внимательно смотрела в глаза. — Я хочу, чтобы вы поняли и вынесли сегодня кое-что. Жертва насилия, физического, эмоционального, не важно какого, это всегда жертва. И никому никто не дает право судить ее за ее же решения. Вы решили не говорить — это было только ваше право. И никто не смеет его осуждать. Более того, запомните и постарайтесь подумать об этом очень внимательно — жертва никогда не бывает виновата в насилии.       Я понимала это. Правда. Но не могла отделать от мысли, что если бы я заметила одержимость мной Акына раньше…       — Давайте представим на секунду огромный лес, где вы встретили на своем пути хищника. Ваши мысли — бежать, спрятаться, так? Но вы понимаете, что для начала нужно сохранить спокойствие и отдалиться от него на расстояние. Главное не спровоцировать животное, чтобы была возможность убежать от него. Но это животные. Они действую инстинктами. Человек — существо разумное. Иногда несведущие считают, что насильника провоцирует что-то конкретное. Например, короткая юбка, выпитый алкоголь. Но нет. В тот момент, когда насильник решается на преступление, его провоцирует только собственное желание. То же самое касается отношений двух влюбленных. Недоверие не провоцируется, ревность не провоцируется — это проблемы человека и его внутренних качеств, комплексов.       Я понимала. Но самокопание было трудно прекратить, особенно, когда занимаешься этим девять лет. Нужно время.       — Все хорошо? — я киваю и вымучено улыбаюсь. На этот раз вымученно из-за того, что мышцы лица устали от напряжения, плача. — Хорошо, — повторяет доктор. — Тогда, если вы не против, мы продолжим наш разговор на следующей неделе?

***

      — Нарэ, вы подождите здесь, а мне нужно переговорить с господином Гедизом. Не против? — девушка кивает, а я слегка в недоумении. О чем со мной хочет поговорить доктор?       Мы поднимаемся по лестнице в ее кабинет. Я уже был здесь. Перед тем, как записать Нарэ на первый сеанс. Специалист такого уровня должен был помочь этой поломанной девушке, которая боялась потерять свою дочь из-за того, что хочет решать свою судьбу сама, а не по условиям моего «друга». Ах, Санджар, ах.       — Присаживайтесь, господин Гедиз, — доктор указала на диван у противоположной от стола стены. И сама присела рядом. — Я хотела вас попросить сделать кое-что для Нарэ.       — Конечно, только скажите как, я помогу.       — Не сомневаюсь. Ваша поддержка уже ей помогает, но на этот раз я хотела бы дать, скажем так, домашнюю работу, — я немного удивленно посмотрел на женщину, но кивнул, чтобы она продолжала. — Вывезите Нарэ в море и дайте ей возможность прокричаться. Она зажата, внутри переживает все эмоции, какие-то затухают, какие-то возгораются. Ей надо выплеснуть это. Один из доступных способов — прокричаться в открытое пространство. В Стамбуле сделать это сложно, но если вы в открытом море, на нашем заливе, то вполне реализуемо.       Я понимал, о чем говорила доктор, а в голове уже строилась цепочка дальнейших действий.       — У меня здесь, в Стамбуле, на стоянке небольшая яхта. Я хотел прокатить Нарэ и Мелек на днях по Босфору. Думаю, ее должны были уже подготовить технически. Мы можем сегодня отплыть, — обдумывая дальнейшие шаги, закусил губу. — А Мелек может еще недолго побыть с Мюге. Кажется, они хотели сходить в кино, — улыбаюсь, вспоминая, как сестра выпроваживала нас с Нарэ на сеанс, уверяя, что им с малышкой есть, чем заняться.       — Прекрасно. Спасибо, господин Гедиз, — улыбнулась в ответ доктор, и мы вышли из кабинета.       Спускаясь вниз, я успел отправить Мюге сообщение, что мы немного задержимся, и чтобы она проследила за малышкой, а после набрал капитана яхты:       — Мехмет, — уже спустившись вниз, я отошел от доктора и подошедшей к ней Нарэ, чтобы не мешать прощанию. К тому же, хотелось, чтобы прогулка осталась сюрпризом до конца. — Подготовь лодку сейчас. Ненадолго отплывем. Спасибо. Будем минут через 40.       Закончив разговор, отключил телефон и подошел к лестнице, на которой все еще стояли женщины.       Нарэ выглядела измученной, но улыбалась не натянуто. Я даже выдохнул. Каждый раз, выходя из клиники, у нее были покрасневшие глаза. Сегодня я остался ждать ее в холле все время сеанса. И слышал ее крик. Единственное желание было бежать и вытереть каждую слезинку на ее щеках. Но мне оставалось только мерить шагами холл и ловить сочувствующий взгляд Туны.       — До свидания, Нарэ. Жду вас в следующий четверг, — попрощалась доктор и повернулась ко мне. — До свидания, господин Гедиз. Передавайте привет Мюге.       Кивнув доктору и попрощавшись с ней и секретарем, мы с Нарэ вышли на улицу. Девушка на мгновение остановилась, глубоко вдохнула и выдохнула.       — Как ты?       Ответом мне служит улыбка.