We need to talk

      — Вы делали тест в психиатрической клинике?       — Да, — воспоминания опять уносят меня в то время, когда я забывала имя свой дочери, боялась, что она не плод любви… ой, нет. Не то.       Мелек никогда не была плодом любви Нарэ и Санджара, дочери посла и сына бедняка. Она не была птенчиком пестрой птицы и гордого орла. Моя Мелек была моей надеждой, моими корнями. Она родилась от любимого человека, но не была плодом нашей с ним любви. Не была дочерью легенды. Потому что доктор права — что легендарного было в наших с Санджаром отношениях?       Легенда — когда есть геройство, самоотдача, помощь. А у дочери посла и сына бедняка 12 дней в году была просто детская влюбленность. Он, будучи мальчишкой, полюбил девочку, которая сама стремилась оказаться под чьим-то крылом. Ведь опоры у нее никогда не было.       — Я не хотела думать, что Мелек родилась в результате изнасилования. Честно, я даже не думала, что буду делать, если она оказалась бы дочерью… если бы она была от Акына. Отказалась бы я от своей дочери? Смогла ли оставить ее в начале пути? Оставить себя без моей единственной связи с землей, с этим миром? Не знаю, — я продолжила с надрывом, потому что вновь вспомнила, как забывала. Даже имя моей Мелек. — А потом, с помощью медсестры в госпитале, у меня получилось взять образец ДНК Акына. Он постоянно был рядом, поэтому, на самом деле, особых трудностей не возникло, — меня вновь передернуло от воспоминаний, как близко мой мучитель находился ко мне, как вновь и вновь заставлял переживать то, что произошло. Пусть в памяти, но мучил меня. — И когда я увидела отрицательные результаты... Ох, Всевышний, я не знаю, как могу описать то счастье. Знаете, — я с улыбкой посмотрела в лицо доктору, которая внимательно, легко улыбаясь в поддержку, смотрела на меня. — Я, наконец, смогла дышать, будто из кислородного баллона, наконец, сделала глубокий вдох. Я не хочу думать, что было бы, будь Мелек дочерью Акына. Не хочу, потому что я не знаю, что было бы со мной, узнав такие новости. Но, увидев отрицательный тест, я больше никогда не забывала имени своей дочери.       Это действительно так. Я больше никогда не писала в дневнике «Имя твой дочери — Мелек. Не забывай!» Я больше не нуждалась в этом напоминании. Мой мозг принял нужную, единственно важную информацию — Мелек рождена не в результате зверства.       — И вас тут же стало больше, — удивительно, но доктор будто повторила мои слова, которые я писала в прощальном письме Гедизу. Да, кажется, я так ему и писала. От воспоминаний о том, что я сравнивала его воздействие на меня, как и Мелек, меня накрывает волной нежности. Я улыбаюсь и киваю доктору в подтверждение ее слов.       — Меня сразу стало много. Когда-то я думала, что для того, чтобы стать целой, мне нужен был рядом Санджар. Но в момент, когда я вновь обрела свою дочь, когда узнала правду, все отошло на второй план. Она стала моей путевой нитью в этом мире. Она связывала и держала меня на земле. Я больше не хотела летать. У меня было все, чего я могла желать — Мелек стала моим домом.       — Материнство — удивительная вещь, — доктор посмотрела в окно, а потом вновь вернула взгляд на меня. — Нас становится больше, как вы и сказали, мы обретаем почву, пускаем корни в землю и твердо стоим на ногах, ведь есть причина. Но в то же время есть серьезная опасность. Особенно это касается матерей, которые остались одни, которые продолжают бороться, которые не могут отпустить прошлое — такие матери растворяются в своем ребенке. Полностью.       — Это плохо? — я удивленно смотрю на доктора, а она кивает в ответ и продолжает:       — Да, Нарэ. Это не есть хорошо. Посвящая всю свою жизнь, прошлое, настоящее и будущее одному человеку — это всегда плохо. Это касается наших родителей, супругов, а также детей. Во всех этих случаях человек не живет своей жизнью. Зачастую бывает, что первые два вынуждают его раствориться — в родителях и супруге. Это не всегда в силах человека, к этому подводят. Родители с детства, супруг-абьюзер просто топит постепенно. И вот вы уже растратили свою жизнь на других. На тех, кто должен был стать вам опорой. Однако в случае с ребенком все еще хуже. Как родитель вы не просто сами растворяетесь, но растворяете ребенка. Да, Нарэ, вы делаете сейчас то же самое — делаете Мелек обязанной, совестливой настолько, что со временем она превратится в ту, кто не может жить своей жизнью. В вас, Нарэ.       Я сидела будто громом пораженная. Неужели я губила свою малышку? Делала ее вечно обязанной мне?       — Что… что мне делать? — это была мольба о помощи.       Доктор улыбнулась и медленно встала из-за стола. Обойдя его, присела напротив меня и с той же улыбкой, спокойно, внушая доверие и веру, что все еще можно исправить, ответила:       — Нарэ, ничего не надо делать специально. Просто живите и для себя. Покажите дочери, как прекрасно иногда увидеть мир, поощрить свои желания, сделать то, что хочется вам. Для себя. Не для дочери, а удовлетворить свои желания без оглядки на кого-то.       — Но разве это не эгоизм?       — Отчасти. Но что плохого в нем? Здоровый эгоизм подпитывает на свершения. А самое главное, Нарэ, — на этой фразе доктор наклонилась вперед и с той же улыбкой заговорщицки зашептала. — Мелек увидит этот здоровый эгоизм и научится от вас жить так, как надо.       «Дети делают не то, что слышат, а то, что видят. Делают то, что их матери»       Слова, сказанные в какой-то степени грубо, вновь врезаются в мою память с оглушительным ударом. Но мысли от этого не разлетаются. Наоборот, притягиваются, будто магнитом к этим словам. К словам доктора, к словам Гедиза.       Ловлю себя на мысли, что Ишиклы стал бы отличным психологом. И улыбаюсь.       — Ну, чтож, Нарэ, — доктор встает с кресла и за ней я, подхватывая со столика сумку. — Вижу, что вы поняли сегодняшнюю мысль.       — Поняла, доктор, поняла, — активно киваю головой и улыбаюсь.       Я действительно поняла, осознала, как многое теряю в жизни. Но с этого дня хочу научиться жить по-новому. Так, чтобы моя дочь увидела правильный путь и следовала своему. О чем и сообщила доктору.

***

      Я спускаюсь по лестнице и вижу своего провожатого. Гедиз что-то читал в телефоне, периодически ухмыляясь, но, как только заметил меня, тут же убрал смартфон в карман пиджака и поднялся на встречу.       — Все хорошо?       А мне даже отвечать не надо. Он видит это по моей улыбке и сам широко и так тепло улыбается.       Записавшись на прием к доктору уже на дату после суда, который я несомненно выиграю, мы решили прогуляться до Босфора пешком. Я предложила, сама. И сама же от себя в шоке. С маленьких шажков я начинаю жить для себя, жить так, как хочу и как желаю, чтобы жила Мелек.       — Гедиз?       — М?       — Я никогда не была на колесе обозрения.       Он смотрит сначала удивленно, а потом улыбается на мою улыбку и протягивает ладонь, в которую я без раздумий вкладываю свою. Теплая.       — Чтож, госпожа Нарэ. Такие вещи надо исправлять тут же.       Прохладный вечерний ветер с моря, огни Стамбула с высоты птичьего полета, улыбки, теплая ладонь и сахарная вата. И только счастливые лица вокруг. И я буду счастливой — я это знаю.