И кровь их связала

      

Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно.

      

Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.

      

©Антуан де Сент-Экзюпери

              Боль. Такая нестерпимая, ощущаемая каждой клеточкой тела, пронизывающая и не дающая нормально дышать боль — первое, что чувствует Тэхен, когда сознание начинает немного проясняться. Открыть глаза кажется почти невозможным, а еще очень хочется пить, словно в горле раскаленные пески пустыни. Рядом слышится шорох одежды, сменяемый тихими быстрыми шагами. Поступь легкая, альфе не свойственная, и внутренний омега особо не реагирует — не Чонгук, и Тэхен немного расслабляется.               — Ты меня слышишь? — Чимин ласково касается его щеки прохладной ладонью, и Тэхен почти готов застонать от облегчения. — Ты четвертый день без сознания. Хочешь пить? — живительная влага через мягкую ткань касается сухих губ, немного смачивая горло, но не утоляя жажду. — Попробуй открыть глаза. И не бойся, его здесь нет, — Тэхен слабо кивает, медленно открывая глаза.               — Где он? — это максимум, что он может выдавить из своего охрипшего горла, все еще перемотанного бинтами. Он помнит, как глубоко клыки Вонхо вошли в шею, и машинально касается места укуса. Видеть Чонгука сейчас не хочется: злость и обида все еще ютятся в его сердце, и омега слабо порыкивает, поддерживая.               — Я отправил его спать, — Чимин поправляет подушки, чтобы Тэхен мог облокотиться спиной повыше. — Он не отходил от тебя все эти дни, сам менял повязки и делал компрессы. Прости, я не мог дать тебе его кровь, чтобы залечить раны полностью. Это вызвало бы множество подозрений. Пришлось ограничиться минимумом, чтобы хотя бы остановить кровотечение, — замолкает на секунду, — внутреннее тоже. Ты помнишь, что было?               — Воды, — Тэхен пьет жадно, радуясь, что это обычная вода, которая сейчас намного желаннее крови. — Что произошло в конце? Я помню, что видел Чонгука, а потом все в тумане. — Тэхен действительно помнит, как испуганное, бледное лицо альфы склонилось над ним. Он слышал шепот, но так и не смог разобрать его значение. Страшно признаться, особенно самому себе, но в тот момент Тэхен был уверен, что это их последняя встреча. Он был рад, что именно лицо альфа, а не Вонхо, изуродованное жаждой убийства — последнее, что он видит в своей жизни. Сейчас это все кажется глупостью, и Тэхен мотает головой, пытаясь отогнать подобные мысли.               — В тебе пробудилась и вампирская сущность. Вонхо посчитал Чонгука предателем, пошедшего против Его Величества и своего народа. Он собирался убить его, но ты кинулся между ними и взял удар на себя. Ты спас Чонгуку жизнь.               — Я сделал что? — Тэхен замирает с широко раскрытыми глазами. — Ты ничего не путаешь? Ну, там, не знаю, может, я, наоборот, пытался подтолкнуть его к Вонхо, чтоб ближе и быстрее? — но Чимин, улыбаясь качает головой, и Тэхен с ужасом хватается за голову. — Черт возьми, был такой шанс избавиться от него, а я сам все испортил.               — Ты правда не понимаешь? — Чимин приносит ему поднос с куриным супом, и живот Тэхена громко урчит, признаваясь, что голодать больше не намерен.               — Я понимаю, что в очередной раз пострадал из-за него. Не говори мне ничего ни о связи, ни о наших волках — это все не имеет значение! Для меня важно, что я больше не живу так, как хочу. Я вынужден жить здесь, — обводит комнату руками, — где на меня смотрят, как на вампирского выродка от шлюхи-омеги. Я завишу от этой дурацкой метки, не имея своего желания. И самое ужасное, что я завишу от его крови! — голос надрывно хрипит, но Тэхен не может сейчас промолчать. В нем слишком много чувств, с которыми он не может примириться. Время от времени они стихают, но достаточно маленькой искры, чтобы необъятное пламя возгорелось вновь. — И я вынужден действительно сражаться здесь за свою жизнь, — Тэхен давится супом, и злые слезы наворачиваются на глаза. Он откидывает ложку на поднос и отодвигает его подальше. — Извини, но я, кажется, уже наелся, — Чимин, молча, кивает, забирая почти нетронутый суп.               — Сегодня отдохни. Я постараюсь задержать Чонгука и не пускать его сюда, но этого альфу даже снотворный чай не берет. Я попрошу Сокджина приготовить тебе что-нибудь легкое, и позже зайду. — Тэхен благодарен, и ему стыдно, что он вывалил все это на Чимина, и ему еще сильнее хочется расплакаться. — Тэхен, ты… — Чимин закусывает губу, и в глазах его печаль. — Нет, это должен ты узнать не от меня. Мне правда очень жаль, что все так. Надеюсь, ты примешь правильное решение, — и, не говоря больше ни слова, Чимин аккуратно прикрывает за собой дверь. Тэхен не хочет ни о чем думать, а просто закрывает глаза и засыпает, погружаясь в спокойствие тишины.               Задержать Чонгука удалось на два дня. По приказу отца тот отправился на северную границу, и Тэхен впервые искренне поблагодарил Его Величество. Раны все еще болели, но Чимин действительно хороший лекарь, и Тэхен только изредка морщился, когда тянущая боль все еще ощущалась от самой большой рваной раны на боку. Понимание, что Чонгук рано или поздно придет к нему, как минимум, за разговором, висело дамокловым мечом. Омега внутри немного скучал, Тэхен чувствовал это, но старался отключиться от чувств волка. Вампир же презрительно плевался, когда впервые принесли стакан с кровью: все еще теплой, но животной.               Это случилось на рассвете третьего дня, когда Тэхен просыпается от испуга из-за громко хлопнувшей двери. На пороге стоял Чонгук, уставший и немного грязный, видимо, только вернулся и сразу к нему. Они смотрели друг на друга, замерев и не шевелясь, лишь вдыхая запах, глубоко, полной грудью. У Тэхена в голове мысли начинают роиться с бешеной скоростью, но ни один план побега так и не приходит на ум, когда Чонгук уверенным шагом подходит к его кровати и сгребает в объятия, крепко прижимая к своей груди обеими руками.               Тэхен задыхается, буквально и фигурально. Альфа сжимает его, словно в тисках, не желая отпускать, будто тот исчезнет, испарится — Чонгук боялся, что Тэхен не проснется. Запах забивает ноздри, и Тэхен старается задержать дыхание, чтобы не сойти окончательно с ума. Но уже поздно. Чонгук чуть отстраняется, обхватывает ладонями чужое лицо и смотрит пристально, с блестящими глазами то ли от усталости, то ли от слез. Тэхен ощущает, как все его внутренности образовали огромный узели, а в голове звенят колокола. Он не может ни притянуть ближе, ни оттолкнуть. Он пытается вспомнить всю ту злость, обиду, боль, которые он перенес из-за Чонгука, которые обещал не прощать, но омега жалобно скулит, чувствуя свою пару.               — Прости, Полукровка, прости, пожалуйста, — шепчет, как умалишенный, целуя в лоб, щеки, веки. — Ты так долго не просыпался. Господи, я действительно думал, что это конец. Чимин не разрешил мне дать тебе кровь, но это все моя вина. Полукровка, скажи, хоть что-нибудь, — но у Тэхена язык такой неповоротливый, и он просто молчит. — Отец наказал Вонхо за то, что тот решил напасть на наследного принца без приказа. Но тот действовал согласно правилам, поэтому, наказание не столь суровое.               — Ваши правила действуют лишь когда вам это удобно, — Тэхен отстраняется от чужих рук. — Ваше Высочество, правило о неприкосновенности омег на меня не распространяется? Ваш отец действительно забыл о нем или сделал вид? Или все дело в том, что я не обычный омега? Как все-таки удобно. — Тэхен встает с кровати, невзирая на боль и отходя подальше. Вид такого сожалеющего Чонгука поднимает в нем бурю того гнева, что клокотал совсем недавно, и полукровка хочет обрушить на него все последствия. Он хочет причинить Чонгуку боль, чтобы хоть немного избавиться от своей.               — Ты действительно не совсем омега. Но ты показал, чего стоишь, и многие изменили о тебе свое мнение. Тебя приняли в стаю. К тому же…               — В стаю? Какая к черту стая? — Тэхен нервно усмехается, зачесывая волосы назад. — Нет никакой стаи. Нет никакого принятия. Есть только вы и я. Чонгук, посмотри на меня, — альфа повинуется, резко выдыхая, когда голубой сменяется красным, а улыбка — клыками. — Ты уверен, что твоя стая готова принять меня таким? Я не вампир. Но я и не полноценный омега. Я никогда не стану частью вашей стаи, и это, — Тэхен откидывает голову чуть вбок, обнажая шею со все еще видимыми следами клыков, а потом распахивает рубашку, демонстрируя разодранный бок, — прямое тому доказательство. — Чонгуку физически больно смотреть на эти раны, он слегка трясущейся рукой тянется прикоснуться к ране на боку, где совсем рядом маленькое пятнышко-родинка. Чонгук мог потерять их обоих.               — Я объявил тебя своей парой.               — И Это твоя проблема! Я тебя не просил об этом! — Тэхен хотел забыть, но помнит, как противное чувство радости резко сменило злость.               — У нас будет ребенок, Полукровка! Вы станете неприкосновенны, — Чонгук поворачивает опешившего омегу к зеркалу, вставая за его спиной. Он касается того самого пятнышка на животе, чуть ниже пупка омеги, и нежно улыбается. — Вот здесь, смотри.               А у Тэхена непонимание сменяется недоверием, а после — ужасом. Этого не может быть! Он же бесплоден! А потом все воспоминания из детства быстрыми картинками сменяют одна другую: нет друзей, отовсюду перешептывания и смех, неприязнь и безразличие, ночи в лесу, голод и мороз. Ему было тяжело, но он хотя ни от кого не зависел, никто его не закалывал серебряным кинжалом, и никто не рвал на части. Ему было больно, но он уже привык и примирился. Но здесь все иначе. Остаться здесь — приговор. Остаться здесь да еще с ребенком от наследного принца — смертный приговор с задержкой исполнения. Их не примут. Ни стая, ни Его Величество. Чонгук не сможет выстоять против всех, и в конечном итоге откажется от них сам. А еще ребенок — лучший способ посадить омегу на цепь и заставить подчиняться. Тэхен не может этого допустить. А Чонгук, видимо, не понимает.               — Серьезно? — истеричный смех, такой болючий и надрывный, что сердце ноет. Чонгука хмурится. — Ребенок? Какой ребенок? Кем он будет, когда ты чистокровный альфа, а я полукровка? Ты уверен, что твои подданные, твоя стая, твой отец примут такого ребенка? Ты уверен, что сможешь подавить в нем вампирскую часть? — Тэхену страшно это говорить, но еще страшнее будет, если он промолчит. — Я не хочу этого ребенка! — Жестко, с расстановкой каждое слово. Если бы слова могли убить, Тэхен умер бы на месте. Чонгук во все глаза смотрит на Тэхена, ничего не понимая.               — У нас будет семья. Наши волки связаны! ты мой омега! Только мою кровь ты пьешь! — Чонгук делает шаг вперед, Тэхен — два назад.               — Наши волки связаны этой чертовой меткой! Не будь ее, и моей ноги здесь уже не было бы! Кровь… , — Тэхен усмехается, — почему ты никогда не слышишь, о чем я тебя прошу? Я просил тебя меня отпустить тогда, в лесу? Я молил тебя не давать мне свою кровь? Я плакал тебе, желая уйти отсюда? Хоть раз ты сделал, о чем я тебя прошу? Хоть раз ты сделал что-то не для себя? Даже когда ты в присутствии всей толпы объявил меня своим омегой, ты оправдываешься моим спасением, но именно ты причина всего того дерьма, что здесь происходит! Я не люблю тебя! И каждый раз, когда я думаю, что, возможно, мог бы, ты с превеликим удовольствием напоминаешь мне, что я тебя ненавижу! — Тэхен кричит, забывая дышать, но сдерживая жгучие слезы. Они кислотой разъедают глаза, а поток слов — сердце и душу. На Чонгука больно смотреть, но Тэхен не отводит взгляд. Хочется зажмуриться, чтобы не видеть этих глаз и всего того, что там плещется. Хочется заткнуть уши, чтобы не слышать, как волки воют, одинокие и преданные.               — Ты не хочешь этого ребенка или… — Чонгук говорит тихо, и Тэхен его перебивает.               — Да, ты прав. Я не хочу его от тебя, — глаза Чонгука больше не сияют. Они гаснут, как догоревший фитиль. В комнате становится сразу холодно и тоскливо, и Тэхен впивается себе ногтями в ладонь до крови. Если он действительно Чонгука ненавидит, то почему ему так тяжело видеть его страдания? Разве он не должен радоваться? — Если ты не поможешь мне избавиться от него безболезненно, то я найду способ сделать это более радикально. Мне действительно нечего терять, — глаза альфы опасно сужаются, а челюсть напрягается.               — Только попробуй сделать что-то с собой, — Чонгук тянет руку к чужой шее, словно желая ту сломать, но останавливается и сжимает кулак. Тэхен почти представляет там свои шейные позвонки и слышит характерный хруст. — Если это действительно то, чего ты хочешь, то пусть будет так, — он не будет принуждать. Его и так уже достаточно ненавидят.               Чонгук уходит, громко хлопнув дверью, а Тэхен падает на кровать, сворачиваясь маленьким клубочком, прижимая обе руки к животу, и содрогается рыданиями. Он смирился с мыслью, что у него никогда не будет детей, а сейчас, когда случилось чудо, он собирается убить его. Он сам не в безопасности, а что будет с ребенком? А что сейчас с Чонгуком? Альфа был рад, он искренне хотел этого малыша, но все его надежды раздавили. Полукровка рыдает, сам не зная от чего именно, но в груди обжигающая боль, и со слезами она не уходит. Тэхен закрывает глаза, и изредка всхлипывая, все-таки отключается.               Он спит до самой ночи, изредка просыпаясь и засыпая обратно. Ближе к полуночи раздается тихий стук, и, не дожидаясь разрешения, Чимин входит, аккуратно прикрывая за собой дверь. Тэхен лежит, не шелохнувшись, и смотрит куда-то в одну точку. Пак еще немного топчется у порога и неуверенно подходит к кровати, присаживаясь рядом. Тэхен не чувствует от Чимина осуждения, лишь волны грусти и сожаления.               — Лучше бы ты первый рассказал мне об этом, — Тэхен по-прежнему на него не смотрит, все еще боясь увидеть разочарование. Чимин стал для него тем самым последним оплотом, и если падет и он, то у Тэхена действительно больше ничего не останется. Он боится потерять своего первого друга. Но, набравшись смелости, он все-таки спрашивает, — ты осуждаешь меня?               Чимин поднимает чужой подбородок, чтобы их глаза оказались на одном уровне.              — Ни я, ни Чонгук, никто либо еще не имеет права осуждать тебя! Никто из нас не испытывал того же, что и ты. Никто из нас, не чувствовал столько боли и не переносил столько страданий. Мы можем только делать вид, что понимаем тебя, но на самом деле, мы можем только приблизительно догадываться. Тэхен, — Чимин нежно обхватывает его лицо обеими ладошками, такими маленькими и всегда теплыми, и улыбается. — Если для тебя это единственное верное решение, то так оно и есть. Я поддержу тебя.               — Ты не будешь говорить мне, что я собираюсь убить своего ребенка? — глаза слезятся, но Тэхен не разрешает им течь. Он уже услышал ответ на этот вопрос, но ему просто необходимо было спросить. Необходимо было произнести это вслух. — Чонгук теперь меня ненавидит.               — Глупый, он не сможет возненавидеть тебя, как бы сильно не захотел.               — Я сделал ему больно, Чимин. Я очень злюсь на него, действительно проклинаю тот день в лесу. Но мне грустно. Я не волк! Я сам хочу принимать решения и определять все свои чувства, не обремененный никакой связью. Я теряю себя во всем этом, я не понимаю, чего хочу именно я, а чего омега или вампир. А этот ребенок, он… — Тэхен захлебывается очередной истерикой, не в силах сдерживаться. — Мне говорили, что я бесплоден, понимаешь? Мне говорили, что у меня никогда не будет детей! Я всегда с завистью смотрел на омег, которые были такими счастливыми со своими малышами. Я не умею любить, не умею заботиться, я не знаю, как быть родителем. И сейчас, — Тэхен съеживается, прижимая обе руки к животу, — когда у меня появилась такая возможность, этот малыш становится настоящей проблемой! Чонгук должен стать сильным правителем, чтобы за ним пошла не только ваша стая, но и все оборотни, а вампиры уважали его и боялись. А что он? Приводит полукровку, ставит метку подчинения, дает свою кровь, предстает с ним перед Королем и вампирами, проводит с ним течку, потом объявляет того своей парой перед всеми, а теперь что? Свадьба и ребенок? Его отец и так не считает его достойным наследником, потому что он позорит сам себя! И он не только нас с малышом, он даже себя защитить не сможет! — Тэхен говорит быстро, сумбурно и заикаясь. Чимин смаргивает слезы, прижимает этот комок страданий к себе и баюкает, как младенца, желая хоть немного забрать чужую боль.               — Мне так жаль. Я был у Чонгука. После встречи с тобой он закрылся в своей комнате и не выходил, отказываясь даже от еды. У каждого из вас своя правда, и от этого у меня разрывается сердце. Я не могу никому из вас помочь, только вы можете. Хотя… даже и вы не можете, — Тэхен цепляется за него, прячет лицо на груди, прислушиваясь к чужому сердцебиению, слишком быстрому и неровному.               — Как он? — зажмуривается, словно вопрос жжет язык адским пламенем. Чимин молчит некоторое время, собираясь с мыслями. Он сам вызвался поговорить с Тэхеном, и хочется скулить так громко, чтобы услышал каждый.               — Завтра будь готов на восходе. Мы не сможем вывести тебя ночью, поскольку это полноправное время вампиров, но с рассветом они уходят. Чонгук договорится, чтобы тебя выпустили со мной под предлогом собирания полезных трав, да и после ранения тебе будет полезен свежий, лесной воздух. Он пойдет с нами в качестве сопровождения.               — Куда мы пойдем? — Тэхен и так знает ответ.               — Я действительно отправлюсь в лес, потому что, если мы вернемся с пустыми руками, то это вызовет подозрения. А вы… — омега находит чужую холодную руку и крепко сжимает. — Они занимаются этим тайно, и им все равно, кто ты: вампир, оборотень, человек или полукровка. Срок небольшой, поэтому тебе сделают всего лишь укол. — Чимин соврет, если скажет, что ему не страшно это говорить. Он бы все отдал, чтобы у него была частичка Юнги.               — А что потом? Чонгук отпустит меня? — и сам не знает, что хочет услышать.               — Он никогда тебя не отпустит, Тэхен. Никогда! — и где-то на задворках сознания Тэхен хотел услышать именно такой ответ. Они засыпают вместе, тесно прижавшись друг к другу. Полукровка нуждался в поддержке и тепле, и Чимин с удовольствием готов был поделиться. Он бы сделал и отдал все, что угодно, лишь бы излечить израненную душу и сердце, но его навыки лекаря здесь оказались совершенно бесполезны.               Тэхен убеждается, что самый темный час действительно перед рассветом, когда чернота ночи словно стремится поглотить любой свет. И его самого она тоже поглощает. Полукровка не боится темноты, он боится того, что она может в себе таить. Сейчас же он сам прячет в ней какую-то важную частицу себя, без которой жить можно, но как-то не очень хочется. Чимин ничего не говорит, понимая, что не имеет права отговаривать, но тихо сожалеет, когда с первыми лучами они подходят к воротам дворца. Чонгук их уже ожидает. Альфа выглядит собранным, брови нахмурены, и лишь уставший взгляд и круги под глазами свидетельствуют о том, что ночью он совсем не спал. Тэхен пугается чужого взгляда. Он ожидал увидеть там боль, разочарование, ненависть — все, что угодно, но видит лишь пустоту. А потом Чонгук отворачивается, и больше на него не смотрит, пока замок не остается где-то далеко позади.               — Что ж, мы на месте, — Чимин берет Тэхена за руку, чуть сжимая. — Повторю еще раз план: сейчас на развилке мы расходимся и встречаемся позже на этом же месте. Если через три часа вас здесь не будет, то я иду к вам сам. Ты, — поворачивается к Чонгуку, — отвечаешь за него, — ответа не следует, но Пак по глазам видит, что мог бы этого не говорить. Чонгук фыркает и отворачивается. Он должен лично сопроводить своего омегу избавиться от их общего ребенка. Откуда ему взять столько сил? Чимин не знает. — Тэхен, — поворачивается к омеге, стараясь сохранить спокойствие. — Не бойся ничего, ладно? И не вини себя, — Чимин крепко его обнимает и уходит, не оборачиваясь. Чонгука он знает дольше, и тот несомненно ему ближе, но за Тэхена у него болит сердце, и ничего он с этим не может поделать.               — Как долго нам идти? — Ким идет на два шага позади Чонгука, стараясь не смотреть даже на его спину. После ухода Чимина между ними возникла звенящая тишина. Им больше некомфортно друг с другом. Тэхен мысленно осекается, потому что это «больше» с самого начала не должно было возникнуть. Но он позволил.               — Боишься передумать? –на секунду Тэхену кажется, что он слышит трепет надежды, но лицо альфы холодное и непроницаемое, а голос — жестче стали, — почти пришли. — И через несколько минут Тэхен действительно видит небольшую хижину.               Чем ближе они подходят, тем сильнее к горлу подкатывает тошнота. Тэхен пытается успокоиться, и сам не замечает, как кладет ладонь себе на живот, медленно сжимая пальцы. Но Чонгук замечает. Он замечает и страх, и неуверенность, и боль, но Тэхен по-прежнему не попросил вернуться, также, молча, продолжая идти. Ступеньки скрипят, и Тэхен останавливается. Каждый шаг — очередная трещина в сердце. Еще немного, и не останется уже ничего. Тэхен видит, что альфа за ним не идет, но он не видит, как крепко тот сжал кулаки и как сильно зажмурился. Чонгук пообещал ему исполнить его желание, перешагнул через себя, через все чувства, свои и волка.               — Прости, — Тэхен шепчет, но знает, что волчий слух не подведет. Он понимает, что мучает альфу сильнее, и уже готов открыть дверь и войти, как чувствует крепкую хватку на запястье. Чонгук стоит прямо за ним, практически вплотную, и Тэхен делает очередную ошибку, заглядывая ему в глаза. Там, где была пустота, теперь мольба. Чонгук в очередной раз опускается перед ним на колени, унижается, забывая о своем статусе, правилах и гордости.               — Пожалуйста, — Чонгук говорит только одно слово, а у Тэхена огромный ком в горле, который душит. Глаза — зеркало души, и омега сейчас видит насколько та изранена. Омега внутри тихо скулит, но к альфе не рвется. Тэхен сильнее всего хочет Чонгука сейчас обнять, но это его погубит. Он вырывает свою руку, стараясь не видеть, как опустились плечи Чонгука, придавленные тяжестью от осознания чужого неизменного решения. И открывает дверь.               — Жди здесь, — неимоверных усилий ему стоит, чтобы голос не дрожал и звучал безразлично и уверенно. Стоит двери захлопнуться, Тэхен зажимает себе рот руками, захлебываясь в рыданиях и падая на пол. Его всхлипываниям вторит одинокий громкий волчий вой снаружи.               Слова и правда могут убить. Особенно чувства.