Несколько пропущенных сцен

Комнату на втором этаже освещали лучи закатного солнца. Когда Васко вошел, Джессика сидела в кресле, проглядывая чистовые варианты дипломатических писем. — Проходите, капитан, — не отрываясь от бумаг, пригласила она. В слове «капитан» и в обращении на «вы» чувствовалась большая ирония. Не она ли сказала, что хочет выйти с ним в море? Сейчас казалось, что короткое признание только послышалось ему. Васко снял треуголку, положил ее на комод у входа. Джессика сидела в грубой, неподпоясанной рубашке, в закатанных до щиколоток брюках, ее растрепанные волосы в беспорядке лежали на плечах и на спинке кресла. Ничто не намекало на любовь, волнение и уж тем более страсть. Ни следа тех чувств, которые он увидел в ее глазах вчера в порту. Васко и в голову не приходило, что за показным равнодушием Джессика скрывала смущение, ведь общаться с мужчинами наедине ей не доводилось уже несколько лет. — В комнате тепло, не парьтесь в своем бушлате, — пробормотала Джессика, откидываясь на спинку кресла, и протерла глаза. Васко не спешил следовать ее указанию. — Я вижу, вы устали. Может, мне зайти в другой раз? — холодно уточнил он. Она резко открыла глаза, поднялась и быстро приблизилась. — Пожалуйста, останьтесь, — несколько жестко попросила она. — Если мы сегодня не поговорим, я выброшусь со скалы в море. Столкнувшись с такой откровенностью, Васко все-таки снял бушлат и перекинул его через спинку ближайшего кресла. В комнате действительно было жарко, так что его рубашка прилипла к спине. — «Глубока и горька, словно море, любовь…» — начал он, намереваясь превратить эту строку в сарказм, но встретив ее заинтересованный взгляд, внезапно даже для самого себя продолжил читать. Ты не чувствуешь дна и не видишь земли; Среди пенистых волн может сгинуть любой Ни морей не бывает без бурь, ни любви. Джессика слушала, по ее лицу несколько раз скользнула легкая улыбка. Она ведь тоже вспоминала это стихотворение недавно. Только не первые, а последние строфы. — Похоже, что написано о нас, — оборвал декларирование Васко. — Пожалуй, — согласилась Джессика. Васко сделал широкий шаг вперед, и теперь их отделяла друг от друга только тонкая полоска горячего воздуха и ткань их одежды. Он, со своим высоким ростом, старался не нависать над низенькой Де Сарде, но ей все равно пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Вы все еще хотите быть со мной? — Васко чуть наклонился, задавая этот вопрос, и вместо ответа получил поцелуй. Поначалу — нежное касание губ, поцелуй вскоре стал очень страстным. Она со странной, неожиданной силой впилась в его губы, как только почувствовала, что он обнимает ее и притягивает к себе. Он почувствовал, как цепкие пальцы сжались на его плече, почувствовал их холод даже через плотную ткань рубашки. А в ней как будто стерлась какая-то граница, которая прежде сдерживала чувства. Она водила пальцами по его шее, трепала волосы, слегка прикусывала его губы, и, ненадолго отрываясь от них, прожигала его переполненным эмоциями взглядом. Он и сам не заметил, когда успел сесть на кровать. Теперь она стояла выше на пол головы, он наконец-то смог крепко ее обнять, притянуть к себе, проложить дорожку из поцелуев от шеи к ключице. Этой ночью он очень многое ей позволил. Многое из того, чего, как ему казалось, женщины вообще не умеют. Она была страстной и злой, нежности в этой буре эмоций не оставалось места. Она как будто мстила ему за что-то, вымещала раздражение на его теле: грубыми поцелуями — почти укусами, цепкими пальцами, слегка сжимающими шею. Он потакал ей во всем и обо всем забыл, получая от происходящего какое-то особое, ранее неведомое удовольствие. Он знал многих женщин, но их хотелось только брать. Леди Де Сарде хотелось любить. Ловить сильным поцелуем ее жесткие губы, подставлять шею холодным рукам, проводить пальцами по ее спине так, чтобы по ее изящному телу пробегала дрожь, прижимать к себе до хруста ребер, слышать ее тихий, хрипловатый смех всякий раз, когда он, не выдержав очередного поцелуя-укуса шипел или стонал. Только теперь, наблюдая, как она засыпает на подушке, под которой лежит его рука, она начал осознавать, что произошло. Осознавать, что именно он ей позволил, и насколько прав был старый штурман. Даже наедине, в постели, где женщины обычно принадлежат мужчинам, она не стала его женщиной. Скорее, наоборот, теперь он принадлежал ей. И он так сильно любил бледную кожу, длинноватый нос, голубовато-зеленые глаза и ироничную улыбку, что готов был мириться с ее безграничной свободой. — Прости за все это, — оказалось, что пока он, приподнявшись, ее разглядывал, она тоже не спала. — Все было прекрасно, — он накрыл ее губы своими и окончательно признался в себе в том, что все произошедшее действительно нравилось ему. Прервав поцелуй, он уткнулся носом в темно-русые растрепанные волосы, вдохнул их запах — запах полевых трав. — Моя буря, — прошептал он и услышал, что она шумно выдыхает, сжимая его руку.