К чему тебе эти игры?

Как же тепло. Саске поклялся бы, что эта мразь теплой быть просто не может. Человек, способный обречь ребенка на пытки, способный слушать мольбы и смеяться, звеня любимой бабочкой в руке, по определению не может быть живым человеком. Дьяволом, поднявшимся из недр земли, чтобы порешить этот мир – вполне, но никак не обычным смертным на 37 градусов Цельсия. Но кровь так тепло ложится на руки. Они тряслись буквально секунду назад. От страха, предвкушения и мерзкого дождя, решившего украсть чувствительность у кожи. А сейчас им тепло. Вообще всему внутри тепло. Воображаемая цепь, давившая на шею последний десяток лет, слетела, позволив совершить его первый взрослый вдох. Заполнить легкие морозным воздухом, позволив ему царапать и кусать. Неприкасаемый Обито Учиха. Его пытались убить все, кому не лень, а получилось у жалкого мальчишки, который, по мнению его самого, «настолько бесполезен, что одну еду, потраченную на него, будет всю жизнь отрабатывать». Наконец-то, мёртв. – Готов спорить, сегодня тебе не смешно, – протянул парень холодно, повалившись на колени. Ублюдок без боя не сдался. Успел нанести пару колотых ударов по ребрам. Лёгкие не задел, но, возможно, что-то сломал. Мог, в принципе, задеть еще много чего, но адреналин еще не отпустил, и чувствительность вернуться не успела. Да и плевать, на самом деле. Список чудовищно длинный, и, покуда жив, он будет вычёркивать из него имена. – Хах, – вылетает смешок, – ха-ха-хах. Неужели, время пришло? Он ждал этот момент так давно, кропотливо вслушивался в имена, запоминал лица. Готовил себя каждый день, зная, что должен быть на пике возможностей. Просыпался от кошмаров по ночам, слыша его безумный смех у себя в подсознании, но вчера спал, как младенец. Сладко, в абсолютной тьме. И знал, что время пришло. Чувствовал. Желания, готовые материализоваться, вибрировали на кончиках пальцев. Он сжимал и разжимал их всё утро, но руки готовы убивать, и стряхнуть это с них невозможно. – Я сказал тебе тогда, что не забуду. Ты смотрел на меня и смеялся. Умнее было бы убить, – хриплый выдох. Он думал, что хочет прервать его жизнь, но на самом деле хотел сказать ему все то, что копил в себе эти годы. Возможности не представилось, и теперь, произнося эти слова над мертвым дядей, он ловил почти что детскую обиду. Начиная с этого момента он будет говорить все, что есть сказать, до того, как дело дойдет до смертельных ударов. Потому что мразь должна знать не только, кто, но обязательно еще и за что. Немыслимое усилие над собой, чтобы подняться на ноги. Одежда давно уже вымокла под угрюмым дождем, но шум его до ушей так и не добрался. Лишь сердце стучало громче всего мира в голове. Пара неровных шагов. Куда дальше? Вещи. Надо собрать свои вещи. Дверь кажется чудовищно тяжелой. Запах внутри дома стал уже родным, и от этого тошно. Как же пахло то место, где вырос? В каком это городе было вообще? Есть ли смысл искать что-то там? Семья мертва. Хотя, нет, семья процветает. Он все еще в ней, все еще технически при родной крови. Так будет не долго. Смех снова перехватывает легкие, кружит голову и разрезает воздух багряным кашлем. Как может быть так хорошо и мерзко одновременно? Неужто, победа не может быть просто приятной? Обязательно ей быть такой горькой? Он убил эту мразь, как когда-то себе обещал, как клялся над телом любимого брата. Ждал эту свободу, предвкушал, что за сладость она принесет. Отмстило ли это потерю? Наказало ли всех в ней виновных? О, нет. Нет, его потерю никто никогда не искупит. Никакое количество крови и мук не способно вернуть в этот мир хоть каплю справедливости. Итачи… Он был чертовски ласковым. Пытался восполнить недостаток отцовского тепла, как только мог. Крепко обнимал своего младшего брата и все время тепло улыбался. Чего бы Саске не отдал, чтобы хотя бы представить сейчас ту улыбку. Но память – коварная сука, ничего подобного ему не оставила. Зато муку на любимом лице, когда умолял на коленях не трогать его отото, получается воссоздать до мельчайших деталей. И это то, что Учиха запомнил. Не свою боль, не свой крик, а его. Ядовитая ненависть по капле наполнила сердце. Уже не эмоция, а состояние. Привычное и такое родное. Нормальное. Здоровое. Подарок тех, кто отживает последние дни на земле. Влажная одежда летит на пол по ходу движения. Он хотел осмотреть свои раны да накинуть на плечи сухую, но, поймав в поле зрения ванную, не смог отказать себе в удовольствии. Переступил через бездыханную женщину, прихватив по пути полотенце. Рин. Она бежала к своему ребенку, едва приметив блеск в глазах, даже не успев приметить сам нож. Возможно, знай она, что ребенка он первым убил, кинулась бы в сторону мужа. Он не спас бы ее, но вполне подарил бы пару минут на звонок. Она действительно нравилась Саске. Была не в пример доброй для подобного места, как и единственный сын. Наполнять ненавистью этих чистых людей он не смел, не обрёк бы на существование, подобное ему. Нашёл в себе милосердие – пришел к ребенку во сне, но вот к ней не успел, её напугал перед смертью. Теплая вода обжигает все раны по новой. Не сказать, что их много, но есть одна под лопаткой, что слишком уж действует на нервы. Тянет мерзкой болью, пульсирует сама по себе, вынуждая баловать себя мыслями о том, чтобы вырвать к чертям поврежденную мышцу. Странный порыв перекрыть терпимую боль невыносимой, чтобы только на нервы не капала. Шум дождя, шум воды не достигает сознания сегодня. Сколько не держи голову под горячими струями, они больше не кутают в белый шум. Не глушат мысли, не успокаивают. Напротив, делают цели чётче, а их в этом городе тридцать две. Тридцать два дома, в каждом из которых его, вероятно, ожидает маленькая армия. В половине из них будут дети, многих он будет знать. Из всего, в чем он виноват, в Аду будет гореть именно за это. За невинные души, что благодаря ему так и останутся невинными. Времени терять нельзя – нужно по максимуму использовать чужое незнание себе в преимущество. Посему, телефон Обито оставляем себе, чтобы он как можно дольше оставался для мира чертовски занятым, но никак не пропавшим. Первыми уйдут его правые руки, те, кто знает, что делать на случай войны, кто перехватит без проблем эту власть. Как только падут эти люди, организация клана порушится. Крысы побегут – их он позже найдет, а те, кто останутся, лишатся численного превосходства. И он уберет их один за другим. Будет тенью, неуловимым дуновением ветра, фигурой в ночи, что, конечно, привиделась. Использует все, чему Обито учил его, обманувшись детской покорностью. Все, что держал в голове, приклоняя ее к полу над замахивающейся раз от раза рукой. Все, что давил и скрывал, вынуждая своего личного демона стараться вдвойне, пытаться вдолбить ценные навыки, что оттачивались в совершенстве под покровом ночи. Все, ради чего он жил. Наконец-то. Предвкушение тронуло губы улыбкой, очень искренней, почти даже теплой. Потому что потом, после пешек и крыс он пойдёт по душу самого катализатора несчастий. Настоящей причины ненависти. За человеком, набравшимся наглости – глупости – лезть в дела, что были не по зубам. Намикадзе Минато. Вот, чью улыбку он помнит. Чей теплый взгляд когда-то подарил ту самую надежду, что изрезала сердце, разлетевшись в дребезги. Что сунул нос в жёсткую иерархию, не удосужившись подумать, а хватит ли сил в ней копаться. Какой сюрприз: не хватило. Обидно, конечно, что не сам Саске пустил в него пулю, но шанс отыграться еще есть. Ребенок. Вроде бы, мальчик, которого спрятали так, что даже Обито до него не добрался. Не слишком пытался, конечно, в конце концов у него уже было, кого наказывать за всё, что случилось. И у Саске будет. Видит бог, он доберется до этого парня. Оставит его напоследок, чтобы уже ни на кого не отвлекаться, чтобы вовсю насладиться игрой. Посвятит всего себя своей жертве, все свои силы и время. Отец отобрал смысл жизни, ребенок способен вернуть. И вот тогда Саске умрёт со спокойной душей. Только после него.