И врут календари

В сугробах застревают только люди — время, наоборот, бежит быстрее, дни поздно начинаются и рано заканчиваются. Легко было бы впасть в спячку и предоставить действительности двигаться по накатанной колее. Январь, потом февраль, потом — пора доставать коротенький двубортный бушлат. Первую неделю весны Миша проводит в Нидерландах — дотошно проверяет все детали, мучает переводчика сложносочиненными и сложноподчиненными, доводит деловых партнеров до исступления, но добивается-таки своего и подписывает контракт на условиях, выгодных "Рубину". Возвращается удовлетворенным и скромно принимает похвалу Артемова. В родной курилке тихо и уютно в послеобеденный час — победителей не судят и позволяют покидать рабочее место без разрешения. От мартовской капели прячет козырек, от посторонних глаз — стена офисного центра. Миша вытянул ноги, рассматривая купленные в Европе ботильоны. Телефон повизгивает уведомлениями рабочего чата, народ во всю пашет. А Бестужев вальяжно пересекает холл, поднимается на свой этаж, никуда не торопясь и со всеми на ходу здороваясь. В конце коридора мелькнула фигура и исчезла за дверью уборной. Миша поспешил следом. По пути задержался у кулера с водой. Вошел и тут же прикрыл дверь, чтобы не привлекать лишнего внимания. Муравьева нехило выворачивало в одной из кабинок. Затих, вздохнул, вывалился, пошатываясь. Миша присвистнул. - Какой ты красивый сегодня. Сережа неудачно изобразил улыбку и залпом осушил пластиковый стаканчик. Похоже, весеннее перерождение невежливо обошло его стороной. Кожа вокруг глаз пестреет синяками, волосы — ну, здесь все по-прежнему. С тех пор, как они завершили работу над проектом и Бестужев ударился в подготовку к командировке, Муравьев все больше запускал себя, удивительно стойко сохраняя работоспособность. Или делая вид. Мишины попытки вразумить не возымели успеха, и он отбыл на чужбину с тревожным сердцем. По приезде обещал взять Муравьева в руки, если у него самого не получается. Он молча наблюдает за тем, как Сережа сует голову под струю, отфыркиваясь тюленем, и потряхивает коленом. - Нравится? Серега моргнул мокрыми ресницами. - Я спрашиваю, нравится над собой измываться? Или все-таки наведаешься к врачу? - Не начинай, Миш, проходили. Бестужев кивнул и посмотрел на них двоих в зеркало. Крашенные волосы пора было подновить у корней. Он подвигал губой, шевеля усами, и подмигнул серо-зеленому Муравьеву. - Вот что, дружочек. Двигай к Артемову, бери недельку-другую за свой счет и поезжай ко мне в Ефимовку. У нас там дом, дача фамильная. - Это еще зачем? - За тем. Психологов ты игнорируешь, мои просьбы тоже. Тогда будем лечить тебя проверенными народными методами — труд на свежем воздухе. - Исправительные работы? - Называй, как хочешь. Посидишь в глуши, подышишь, гимнастику свою голозадую можешь практиковать — только за забор без штанов не ходи, там в основном пенсионеры проживают, всех распугаешь. Сережа равнодушно изучает мишины усы. - Заскучаешь — приеду на выходных. Соглашайся, великомученик, - Миша хлопнул Муравьева по плечу и сжал пальцы. Сережа выглядит так, как будто уже давно справил собственные похороны и теперь не особо задумывается, куда примостить бренное тело. Он пожал плечами и вытер лицо рукавом свитера. - Договорились, значит. Заеду часиков в восемь, будь готов. Поедем на двух машинах, а то разноешься, что я тебя в крепость засадил и не выпускаю. Шмоток много не бери, там полно, - у двери он обернулся и еще раз оглядел Сережу с ног до головы. - А тебя чего полоскало-то? Осьминоги протухли? Муравьев выразительно выставил средний палец и опять склонился над раковиной. Участок Бестужевых огорожен забором по периметру. Восемь соток припорошенного поздним снегом двора, симпатично зеленеет черепицей двухэтажный домик из белого камня. Навес над вымощенным парковочным местом сбоку от крыльца. Миша включает отопление, электричество, проходит в гостиную и открывает окна проветрить. - Диван раскладывается, можешь расположиться здесь. Или хочешь, спи наверху, там три комнаты на выбор. Только не самую дальнюю — это сестры. Качая в руке спортивную сумку, Сережа стоит посреди ковра и смотрит на хозяина, который расхаживает туда-сюда и выкладывает продукты из пакетов. - Минут через тридцать станет совсем тепло, вода тоже нагреется. В душе дверца заедает, аккуратней. На ночь дверь запирай, калитку тоже. Смотри сюда, - Миша подошел к шкафу под лестницей. - Всякие свитера, шапки — пользуйся. Натуральная шерсть, бабушка вязала. Теперь дальше. Да брось уже сумку. Бестужев сунул ноги в ботинки и вышел на улицу, придерживая для Сережи дверь. По еле различимой в темноте вымощенной дорожке они прошли глубже во двор к небольшому сарайчику. - Здесь велик, мяч, можешь в футбольчик погонять, - Миша светит себе телефоном, пока ковыряется в разнообразных вещицах. - О, смотри, дартс. Прикольно. Ну, короче, глянь днем — чего-нибудь интересненькое нароешь. На втором этаже книжный шкаф, гантели есть. Еще где-то проигрыватель был для пластинок, но я не уверен, может, мама в город увезла. Держи ключи. Вздумаешь бежать — не забудь закрыть все двери. И на веранде тоже. И окна. Сережа что-то пробурчал. - Чего? - Не убегу. - Хорошо, я рад. Еды вроде достаточно, но если что — загуглишь, тут пятерка недалеко. Людей мало, вокруг поля да леса — красота. А я поехал. Будут вопросы, звони в любое время. Пока? Он заглянул Сереже в глаза, поискал в них чего-то и, развернувшись, ушел по темной дорожке. Зашумел двигатель, прошипели по гравию колеса, фары убежали за дачные дома. Сережа вдохнул запах пыли из сарайчика, оглядел дом привыкшими к темноте глазами и выпустил пар в холодную мартовскую ночь. Википедия пишет: "выделяют следующие кризисные периоды: 20-22 года — отрывание от родительских корней, осознание жизненных планов; 30-35 лет — период нормативного кризиса, который связан с беспокойством по поводу желаемого и наличного, человек переоценивает прежние выборы и принципы..." Миша углубляется в тему и попутно вспоминает то, чем Муравьев успел поделиться за несколько лет их приятельствования. Бестужев всегда считал себя человеком рационального мышления, и даром, что профессия гуманитарная, — чистый технарь, он обожает взвешивать, высчитывать плюсы-минусы, анализировать и доказывать свои предположения. Вся задумка воспринимается интересным экспериментом ровно до тех пор, пока Миша не ловит себя на тревожном ожидании каких-либо вестей и бесконечном представлении, чем занимается Муравьев в недальнем Подмосковье. Миша занимает себя изучением проблемы, пролистывает несколько книжек с базовыми понятиями психологии, но строить из себя мозгоправа не собирается. Он — вроде как — даже не друг, а просто доброжелатель. И Сергей со всеми его восточными увлечениями и тоннами книг не производит впечатление человека, не способного справиться самостоятельно. Миша просто проявляет немного участия. Неделя прошла в молчании. Только во вторник — первый день ссылки — Сережа позвонил спросить, каким рычагом уменьшить интенсивность отопления. С того дня Миша каждый день (не один раз) заглядывал в мессенджеры, но видел там только "был в сети 17 марта в 9.03". Телефонный календарь менял цифры, мишины мысли уже плавно переходили к перечислению колюще-режущих, имеющихся на даче, и до конца рабочего дня пятницы Бестужев еле досидел. По дороге решился-таки позвонить. Не отвечали долго. - Да? - Ого. Ты жив. Может, Сережа улыбнулся хотя бы. А может, и нет. Ответом — тишина. Миша неловко елозит рукой по рулю. - Я тут... еду. - Хорошо. - Точно? Сережа вздохнул. Это убедило, что идет разговор не с автоответчиком. - Ты хозяин, Миш. - Точно. В магазин заехать? Миша раздраженно швырнул телефон на сидение, потому что Муравьев сбросил. И на кой оно мне надо? — думает Миша, толкаясь в пробке среди дачников. Но назад, конечно, не поворачивает. Свет горит в окне второго этажа, в одной из спален. С порога Миша слышит звуки музыки и прямо в одежде проходит в дом. По привычке перешагивает скрипящую шестую ступеньку, заглядывает в каждую дверь. Голос Анны Герман поет о звездах из-за двери его собственной комнаты. Сережа выбрал ее сам — от этого почему-то приятно. Миша постоял, прислушиваясь, и наконец заглянул в приоткрытую дверь. И сразу встретился с чужим взглядом. Сережа полулежит на кровати, сунув под голову локоть, рядом на тумбочке телефон с открытой вкладкой Яндекс музыки. Настольная лампа отвернута к стене, шторы не задернуты. Миша не сразу сообразил, как поступить, но, подождав, вошел в комнату и встал над Сережей. Раскрыл рот, но его прервали выставленной рукой. Последний куплет ласково растекся по стенам и замолк. Сережа дослушал с закрытыми глазами, а теперь сел, спустив ноги на пол, и улыбнулся. - Надеюсь, ты не успел поужинать. - Хотел побегать... - Кто бегает на ночь? Остынет, Миш. Боюсь, уже остыло, - Сережа положил обе руки Мише на плечи и повернул его на свет, рассматривая лицо. - Завтра хоть весь день бегай. А сейчас — стейки. И стейки, и самая обычная армейская майка на сережином теле, и отголоски длинного плейлиста Анны Герман со второго этажа, и тихая сережина улыбка. Все это в комплексе окутывает красотой уюта, но какая-то неуловимая деталь заставляет настороженно следить за каждым движением. Миша следит, очень старается, но общая картина слишком безупречна. И все-таки что-то не так. Издалека начать? Проверенная вроде схема. - Ты... отлично устроился, да? - Угу. - Окрестности изучал? Сережа глянул на него, не поднимая голову, и с улыбкой кивнул. Миша медленно подносит ко рту кусочки рыбы и тоже пытается улыбаться, из вежливости. Выходит не очень. - А как дела... в целом? Чувствуешь себя лучше? - Чувствую. Скатерть зашуршала — это запрыгала мишина нога. Муравьев улыбнулся еще шире, и за щеками оттопырились кусочки пищи, а глаза-щелки спрятались под бровями. Вдруг он закинул руки за голову и засмеялся — громко, отрывисто, звеня тембром. И Миша швырнул в него попавшейся под руку салфетницей. Сразу весь обмяк, расслабился, подобрел. - Ты бы себя видел, - Сережа никак не угомонится. Ему сложно одновременно досмеиваться и пережевывать, так что он выбирает одно, и его щеки все еще по-хомячьи надутые. - ...а еще позавчера на объекте рабочий сорвался. В области где-то, не помню, у Мерешкова вроде, - Миша сунул под голову еще одну диванную подушку и подтянул ноги к себе. - Ну, и Каховский как всегда какой-то номер выдал. Артемов даже чистку грозился устраивать к следующему кварталу. Нам-то с тобой ничего не будет, а вот ребята заерзали. Довели батьку, довыпендривались. Ты чего там, спишь? Сережа лежит поперек кресла, свесив голову и ноги с подлокотников. - Твои родители работают? - Нет, мама на пенсии давно. - Почему она здесь не живет? - спрашивает Сережа как будто у потолка. - Одной страшно. У нее квартира в Подмосковье, райончик тихий, приятный. В общем-то и разницы нет. Сережа кивнул. - Мы с сестрой здесь, можно сказать, выросли. Когда дед еще живой был, он тут круглый год хозяйничал. И огород, и теплицы всякие. Дом тоже он строил. Я, считай, деревенский ребенок. У нас целая банда была — интересно, где они все сейчас? Миша подумал немного, встал, потянул Сережу. Они поднялись по лестнице и вошли в дальнюю комнату. Миша зажег свет. - Аля это обожает. Хлебом не корми, дай только камеру в руки. Одна из стен комнаты целиком завешана фотографиями в серых рамках разных размеров. Слева направо растут года, по хронологии. Первые фотографии засветленные, снятые еще на пленку. И разными улыбками смотрят на Сережу разные Бестужевы. Смеются, не вовремя моргают, что-то говорят или пытаются отвернуться. Крупный портрет брата и сестры Муравьев рассматривает дольше других фотографий. У Миши здесь волосы до плеч и юношеский пушок под носом. - Только не надо вот, ладно? Мне здесь лет шестнадцать, кто в этом возрасте выглядит человеком? - Сережа переводит взгляд и столь же внимательно разглядывает Мишу нынешнего. Давно созрел лицом и телом, чуть огрубел чертами, опыт добавил мужественности без лишнего пафоса. Сережа думает, что в тридцать лет бессмысленно начинать новое. Думает, раньше надо было ворочаться. А глядишь на Мишу, и кажется, что он наоборот — в тридцать снова зацветает. Хочется спросить — как ты такой вышел, уверенный, сильный? Где набрался всякого обнадеживающего, питающего изнутри? Поделишься живой водой? Миша тоже завис на снимке, ногтем потирая усы. После ужина он залез в застиранную до катышков спортивную кофту, от которой пахло также, как от тех свитеров из шкафа, от дутой камуфляжной куртки в прихожей. От всего этого дома. И хотя легкий загар с отпуска еще не сошел, Миша от природы бледнолицый, светлобровый, поэтому высмоленные волосы чернеют сильнее, чем у самого Сережи. И сильнее выпирает кадык, острее как-то, и при всей своей стильной узости — в запястьях, в талии, в бедрах — он кажется Сереже твердым по-гранитному, по-мужски. Тем парнем, которого так часто изображали на советских плакатах — в широких брюках, с пудовыми кулачищами. Просто смертельно необходимо Сереже научиться быть таким же. Интересно, Миша сам ощущает этот плотный поток, который излучает? Они разошлись ближе к двум. Миша милостиво уступил свою комнату и улегся в маминой спальне, через стенку. Он очень скоро утих и, наверное, уже видел четвертый сон, пока Сережа выводил пальцем вензеля на простыне. Давно прошло время пубертатной молодости, и стояк на друга — хороший повод серьезно и глубоко задуматься. На обед — утренняя пробежка, потому что утро выходного дня начинается как раз к обеду. Миша как-то вскользь упоминает о змеях, и за небольшим перелеском начинаются огромные, какие-то совсем не настоящие поля, про которые писали во всех произведениях о русском крестьянстве. Солнце не соблаговолило явиться, но и без него неплохо. Вдалеке домики соседнего поселка, в больших проталинах зеленеет первая трава, Сережа бежит рядом, локоть к локтю, и ритмично дышит. Больше, чем просто бегать, Миша любит бегать в ветреную погоду — потоки кислорода хлещут по лицу и сами забиваются в нос и рот. Через полчаса воздуха уже так много, что он кувыркается под ребрами, распирает грудь. Изредка обмениваясь короткими фразами, они огибают поле по кромке рощицы и вдоль сосен ускоряют темп. Сплошная хвойная масса обрывается неожиданно, и дорожка ныряет под откос, к крохотному заросшему озерцу. Они спускаются трусцой к самому берегу. - Эй, нельзя останавливаться так резко, для сердца вредно, - Миша пихается, не давая присесть на корточки. - Давай обойдем, отдышимся. Для болотных мух еще прохладно, а птицы уже голосят. Им поддакивают лягушки из камышей. Сережа глубоко дышит и ломает в пальцах сухую травинку. - В детстве мы здесь плот строили. Воды еще больше было, а там, под мостом, дед рыбачил. - Кого в этой луже поймать можно? - Пескарей. Еще рыбех каких-то. Пацаны жаб ловили, - Миша смотрел, как Сережа задирает подол толстовки, чтобы промокнуть с лица пот. - Ты ведь уже был здесь, да? Муравьев кивнул. - До деревни дошел. - Видел, там коров пасут? Сережа выбросил измученную травинку и присел на пятки. - Почему тебе так... жить легко? - Не понял. - Мы ведь с тобой ровесники. Ну, пара лет разницы. По работе уровень примерно один — сферы только разные. Квартира, машина, одежда — на двоих поровну. Здоровые мужики, не глупые, холостые. Почему ты мчишься вперед, как скакун арабский, а я не могу найти себе места? - он потер шею и криво ухмыльнулся. Миша ждет, но продолжения нет, Сережа уперся в болотную воду хмурым взглядом. - Чего ты от меня хочешь услышать? Тайну? Сверхсекретный шифр счастья? - А ты счастлив? - Понятия не имею. Я не знаю, что это такое, мне сложно ответить. - Я тоже, наверное. Хотя могу тебя заверить, что если оно есть, это счастье, то мы с ним явно не знакомы. Миша бы начал дрыгать ногой, но он тоже сидит на корточках, поэтому рука потянулась к усам. - Мне кажется, над такими вопросами не нам с тобой раздумывать. - Это почему? - А куда тебя приведут думы о горькой судьбинушке? Рассуждать хорошо тогда, когда уже много чего сделано. - Меня мама учила: сначала подумай, потом делай. - Это правильно. Давай-ка, припомни, когда ты последний раз следовал этому совету? Может, тогда, когда родного брата на порог не пускал? - Ты прекрасно знаешь, что он был мудаком! - Знаю. А еще знаю, что все четыре года с его смерти ты себя лютой ненавистью ненавидишь за свою подростковую обидчивость. А Юрка? Скажи, много ты думал, когда спермой разбрасывался? Ночи напролет не спал — все думал, да? Нечего зубами скрипеть, поздно уже. Миша помолчал, дал переварить правду-матку. К сожалению, в Википедии не учат подбирать правильные слова, не пишут о том, как быть другом. Только так: или ты умеешь, или хреновый из тебя товарищ. Свои мозги не навяжешь, но помогать-то надо. Говорят, если в тридцать дурак, то больше уже не поумнеет. Муравьев и не дурак вроде. Кто по молодости ошибок не воротил? Просто сережины ошибки разгребать только сейчас приходится, когда они сорвались с горы и летят, разрастаясь комьями, прямо в спину. Глядишь, ноги подломятся. - Говоришь "жить легко". А я не с Олимпа спустился, да будет тебе известно, - в молчаливую паузу вплелся шелест ветра в листве. - У каждого — у каждого, слышишь, — жизнь строится из неудач. Из травм, смертей, обид. Я не святой с крыльями, а ты не один такой бедный-несчастный. Думаю, тебе в первую очередь нужно осознать именно это — ты не один. Сережа, упершись губами в локоть, смотрел на руки Бестужева. Они то царапали усы, то вместе с фразами летали по воздуху, то скакали по коленям, помогая подобрать слова. - Рядом с тобой я чувствую себя десятилеткой, - невнятно прогудел он в ткань толстовки, но Миша услышал и цапнул худую щеку, шутливо потрепал. - Учись, пока я жив. На обратном пути Миша сделал вид, что забыл о пробежке. Он рассматривает траву по краям тропинки, хотя земля еще твердая и стылая — змеи наверняка прячутся в норах. Сережа шел на пару шагов позади, а тут нагнал и пристроился рядом: - Ты остановился на том, что всегда будешь рядом. - Я так сказал? - Миша даже приостановился на секунду. - Ты не понял. Я имел в виду, что вокруг миллионы людей, которым знакомы твои переживания. И тебе не стоит зацикливаться на самом себе и отсутствии какого-то счастья, чтобы жить дальше. - А что же, в благотворительность удариться? Или может, организовать приют для бездомных? - В этом нет ничего смешного. Можно заняться чем-то подобным, почему нет? Но ты опять не понял. - Это точно. Я давно заметил, что мне тебя трудно понять. Вроде делаешь одно, а как спрошу прямо — начинаешь крутить-вертеть так, что я сам себе дураком кажусь. Миша совсем встал. Сережа тут же обернулся. Его губы плотно сжаты то ли от раздражения, то ли от досады, что сказанул лишнего. Бестужев изящно поднял бровь, мол, объяснись. - Забей, - бросил Сережа и длинными злыми шагами двинулся дальше. Им осталось обогнуть куцый березняк и пройти кустами к дачному поселку. Шли молча. Потом Сережа фыркнул под нос, боднул Бестужева куда-то в ухо и заискивающе улыбнулся. - Тебе что больше нравится: крабы или креветки с рисом? - Может, борщичка? Тошнит уже от этих тварей морских. - Да пожалуйста, не хочешь — не ешь. Борщ сам себе вари. - И сварю. - Вот и свари. - Вот и сварю. Да так, что у тебя слюнки потекут. Еще будешь на коленях умолять, чтоб я поделился, - Миша швырнулся сухой травой и обогнал Муравьева. - На колени я и без борща бы встал. - Чего ты бормочешь? - Из чего, говорю, варить собрался, шеф? Свеклу-то я не покупал. Хотя в просторной кухне места на целый взвод, они пихаются, мешают друг другу локтями, перебраниваются, и обоим эти стычки как будто приятны. Миша не поленился съездить в пятерку, набрал все по списку и во время приготовления то и дело писал сестре для уточнения деталей. Очень уж хотелось похвастаться семейным рецептом. Муравьев со своими крабами копошился рядом, отпускал язвительные шуточки, и на весь дом пахла свежая морская капуста. Где он только берет эти лакомства (за)морские? Обед плавно перешел в ужин. Миша задернул шторами потухающий закат и, истекая слюной, уселся за накрытый стол. Сережа быстрыми движениями шинковал укроп. - Шустрей, у меня уже живот к спине прилипает! - пришлось даже отвернуться, чтобы не поддаваться провокационному великолепию разносола. - Это что, те штаны, в которых ты бегал? - Да. Что такое? - Переоденься! Смотри, с них шелуха летит. Во дворе вытруси. Сережа закатил глаза и демонстративно стянул спортивки. Миша так и охнул. - Ты чего, белье вообще не носишь?! - Сожалею, что тебе пришлось это узнать. - Это же... не знаю... неудобно. Негигиенично. Сережа пожал плечами и проплыл за угол, сверкнув поджарым задом с ямочками по бокам. - Реально нудист, - проворчал Бестужев, опуская глаза, и добавил громче: - Расценивай как оскорбление! Получилось совсем наоборот, и Миша сам уговаривал попробовать хоть ложечку своего борща, потому что, как выяснилось, Муравьев строго соблюдает правила и ест только определенную пищу. Но борщ был великодушно признан кулинарным шедевром, и довольный кот Михаил большего не требовал. За столом сидели долго, опустошали бутылку егермейстера, спорили о роли государственной идеологии в жизни общества, соревновались в том, кто назовет больше коллег по имени-отчеству, делились армейскими воспоминаниями. Посреди ночи оба признали острую необходимость в променаде и пару раз проползли туда-сюда по деревенской улице, оценивая по восьмибалльной шкале различные виды покраски домов. - Вот скажи, - Сережа отложил джойстик (Миша разочарованно вздохнул) и упер в потолок серьезный взгляд. Воскресенье они проводили за приставкой. - Если ты прав, то вывод из твоих слов такой: забить и послать. Так? - Если максимально упростить — да, именно так. - А если не упрощать? Если обратить внимание на то, что я не идиот, и тысячу раз заставлял себя забить. Тогда как? - Напоминаю, что примерно ту же тысячу раз советовал тебе обратиться к врачу. Но брутальные мужики не ходят к психологам, да? Вопреки обыкновению, Сережа не набычился, а улыбнулся и потер рукой лицо. - Я знаю, что могу разобраться сам. - У тебя отлично выходит. Продолжай в том же духе, и через полгода будешь питаться одними таблетками. А еще через пару месяцев сляжешь окончательно. Выбирай, психолог сейчас или психиатр — потом? Сережа зашуршал диванным пледом, вывернулся из странной позы, в которой валялся, играя, и сел по-турецки лицом к Мише. При взгляде на него Бестужев невольно напрягся. - Пока тебя не было, я тут немного раскис. Ну, знаешь... - Наглотался опять? - Да, переборщил. Это в самом начале было, в первую ночь. - Хреново. - Да подожди, дослушай. Ты сказал, что можно любую комнату выбрать. Вот я твою выбрал, угадал. Там и книжки, и плакат... Веришь, нет — всю неделю в твоей кровати валялся. И в ящиках ковырялся — прости. - Там вроде только тетрадки старые. - Ну да. И диски. И блокноты. Миша пытается уловить, к чему Сережа клонит, и прищуривает внимательные глаза. - Потом и ты сам приехал. Ты же заметил, мы с тобой стали ближе? Не сейчас, а в общем как-то. Раньше ты меня бесил, честно говоря. Сильно, если очень честно. - Взаимно. Сережа хохотнул, откинув голову. Затих ненадолго. Потом продолжил. - Помнишь, мы сидели в пивной на Новокузнецкой? Еще Рылеев был. Ты тогда сказал, что мы сами себе придумываем людей и требуем от них определенного поведения. А они совершенно другие, поэтому мы разочаровываемся. - Это не я сказал, а один ученый. - Ну, пускай. Важно другое. Я хорошо запомнил, что после этого — именно после того вечера — я к тебе по-другому начал относиться. Может, я и продолжаю тебя придумывать, и может, ты другой на самом деле, но понимаешь, ты такой... как бы сказать... Каждый раз ты меня как будто пинаешь или, не знаю, по щекам хлещешь — и передо мной все проясняется. - Сереж, давай пройдемся? - Нет, я не закончил еще... - Давай ты не будешь заканчивать. Я понял, что ты хочешь сказать, мне приятно, что я могу быть полезен. Не надо больше об этом. Сережа схватил поднимающегося Мишу за плечо и усадил на место, а сам подвинулся ближе. - Ты не понимаешь, я пытаюсь объяснить... Миша бы взорвался, но это не в его характере. Он стиснул зубы и загорелся глазами. - Не надо. Ничего. Объяснять. Я уже слышал кое-что похожее, и мне казалось, мы это обсудили. - Когда? Я что-то не припомню, - Сережа начинал заводиться, потому что взрываться — это точно в его характере. - Я уже убедился, что с памятью у тебя не очень, повторю еще раз, мне не сложно. Серега, уясни, пожалуйста, что люди вокруг — это не лотерейные билеты, которые служат для осуществления твоих несбывшихся мечт и неудавшихся начинаний. - Почему ты не допускаешь того, что я могу влюбиться в тебя? - Да потому что я вижу, что ты сам себе внушил эту влюбленность! Мы стали ближе — в этом ты прав, — и именно это дает мне право так говорить. - То есть ты уверен, что знаешь меня? - Не знаю. Но того, что ты мне открыл, достаточно, чтобы сделать определенные выводы. - А именно? - Самообман для тебя — способ утвердиться и оправдаться в собственных глазах. Ты частенько прибегаешь к этому методу. Существует не так много внешних факторов, способных сбить мишин внутренний баланс. Но когда Сережа рывком приблизился и поцеловал, его качнуло. Не удалось сообразить ответную реакцию, и организм разобрался сам, руководствуясь инстинктами — губы приоткрылись и поддались ласке. Одной рукой Сережа нежно, уверенно прижимает к себе мишино лицо и почесывает волосы на загривке. Потом другой мягко обхватывает под ухом. Это длилось около минуты. Сереже пришлось отстраниться, потому что Миша пришел в себя и застыл, не позволяя этому продолжаться. - Наигрался? - он вытер рукавом губы и усы. Сережа — не понятно — то ли улыбается, то ли зубы скалит. Потом вдруг взял мишину руку и прижал к паху. - Доказательства твоей любви? Открою секрет — стояк не равняется чувствам. Все это время комнату освещает только экран телевизора, а из динамиков однообразно стучат приглушенные биты заставки игры. Миша вздохнул и откинул голову на спинку. - Сереж, мы ведь оба знаем, чем это кончится. Малейший намек на ответственность — я и до трех сосчитать не успею — ты побежишь так, что пятки засверкают. - Нам что, детей заводить, ипотеку брать на двоих? - А ты думаешь, что ответственность только материальная может быть? - Тогда о чем ты? - Н-да. Очень хорошо понимаю тех женщин, которые от тебя уходили, - Миша поднялся на ноги и одернул домашнюю кофту. - Все, Серега, закрыли тему. Раз и навсегда. Давай уже собираться, сейчас еще в пробке стоять. - У меня отпуск. - Так долго? И до какого ты взял? - До конца марта. Миша присвистнул и сгорбился. - Вот везуха. Тогда один поеду. Тебе, может, привезти чего? - Тут все есть. - Как хочешь.