White Christmas

публичная бета включена       На пороге кабинета, его милого кабинета, где можно было отряхнуть, развесить и высушить обледеневшее пальто, Джозефа остановил и сразу начал испуганно бормотать о своих наблюдениях какой-то новый работник, трудящийся на благо этой компании, наверное, не так давно. Он сам устроился сюда год назад, а этот и еще меньше.       Эта зима обещала быть снежной, а зная нью-йоркской климат, это означало только, что о прогулках до работы и после неё можно было забыть до весны — промозглый ветер и не слишком низкая температура, которая из-за очень уж высокой влажности воспринималась в разы холоднее, чем была на самом деле. Город уже наводнили туристы — стандартное ежегодное предрождественское явление, хотя до рождества в тот момент, когда Джозеф это заметил, оставалось по меньшей мере еще больше месяца точно. А уж что в ближайшие полторы недели будет… Даже думать не хотелось. Большинство тех, у кого были возможности уехать из этого города на праздничное время, а Джозеф относился к их числу, массово это делали. Так, первого декабря, начиная с девяти утра, он только и делал, что отвечал на звонки коллег по статусу, заведующих других офисов, и принимал к сведению, что половина того, что хотелось сделать, отложена до января, а другая, делясь на двадцать пять и двадцать пять процентов, до февраля или же должна быть выполнена в кратчайшие сроки.       Он пришел работать в это место как раз в ноябре и, по идее, должен был в первое же время хлебнуть ноябрьской, даже не декабрьской, предрождественской суеты. Однако, его от этого уберегли, но всё же дали, как ребенку в наставление дают поднести руку к горячей печи, потрогать весь этот шум, чтобы он понял — ай, ай, ай, горячо и страшно, но научиться работать с этим можно, как можно научить уже подростка готовить еду на открытом огне.       Голова болела, но если говорить об этом людям непосвященным или же тем, кто в головных болях не смыслит абсолютно ничего. Для врача или же близкого друга, который у Джозефа имелся в наличии аж двух штук, это описывалось следующим образом: его голову явно перепутали с кое-чьей другой Головой и надели на него терновый венец, очень пафосно выражаясь. Или же, по-человечески, мигрень обыкновенная по причине ясно выраженного недосыпа. В речи подчиненного мелькнула знакомая фамилия. — Простите, погодите, пожалуйста, — Джозеф поднял ладонь в останавливающем жесте и на секунду посмотрел вниз на собственные ботинки. Ногам стало внезапно холодно, может подошва прохудилась. — Повторите еще раз, пожалуйста, что вы сказали по поводу мистера фон Строхайма. Черт, показал, что думал о своем, а не слушал. Вообще, фамилия того человека, о котором шла речь, произносилась совершенно по-другому, но он, с самой зелёной юности живя в Америке, уже должен был привыкнуть к тому, что её все кому не лень будут безбожно коверкать и слышать правильный звук «ш» он будет только из уст родственников, либо соотечественников. Либо энтузиастов-германофилов, но таких поблизости не наблюдалось. Всё, что было связано с этим человеком, касалось Джозефа лично и непосредственно. — А? Да, — подчиненный кивнул, но на лице у него застыла кислая мина. Он точно рассказывал весьма красочно и сейчас не горел желанием повторять сказанное. — Мистер фон Строхайм снова недоволен работой наших с вами коллег? — Джозеф ненавязчиво высказал свою догадку. В большинстве случаев все оказывалось именно так. — Нет, — подчиненный перешел на заговорщический тон, сделал голос тише. — Дело даже скорее в том, — он снова замолк и этим подогрел интригу и немного беспокойство Джозефа, — что он ведёт себя каким-то странным образом. И сразу же поспешил заверить его, продолжая и развивая таким образом мысль. — Я ни капли не думаю, что с ним что-то не так сегодня, — подчиненный стал оправдываться. — Просто это весьма непривычно. И умолк, главное. Джозеф раздраженно помотал головой, осматривая комнату по сторонам. Пальто уже согрелось, наледь на нем немного подтаяла, и оно неприятным грузом повисло на теле. — Может нам стоит тогда вызвать врача, если поведение фон Строхайма так пугает вас, что вы не можете рассказать о нём мне в подробностях? — Джозеф знал, что иногда небольшая ненавязчивая, будто случайная, грубость, а может и не грубость вовсе, брошенная в адрес таких людей в замешательстве иной раз мобилизировала их и их мысли, вынуждала говорить быстрее и четче. — Нет, что вы, — сработало. Этому трюку, как и карточным фокусам, его научил дядюшка, владелец всего этого офисного хозяйства. Работало, между прочим, чаще с ровесниками самого Джозефа — он так казался им еще опытнее. — Вы сказали, что обычно мистер фон Строхайм недоволен нашей работой. Тут же совсем другая ситуация, — голос подчиненного выдавал явное удивление. — Видите ли, сегодня с утра он был слишком уж дружелюбен. Обычно же, фон Строхайм, — язык заплетался из-за согласных, — довольно-таки серьёзен, но здесь почему-то он был будто бы счастлив. Джозеф, в эту секунду, была бы такая возможность, выдохнул бы или рассмеялся этому работнику в лицо. Однако, он лишь кивнул, давая знак, что он понял информацию, и развернулся и пошёл в сторону своего кабинета — пальто носить на своих плечах уже было невыносимо. Подчиненный, как ему и было положено, увязался за ним вслед и даже вошел в дверь, в просторную комнату, отделанную изнутри каким-то деревом, Джозеф этого не знал, да и не хотел. — Я не понимаю вашего удивления, — он бросил это, едва поворачивая голову к идущему за ним человеку. — Счастье от работы в нашем офисе, особенно учитывая нашу сферу — идеал эмоции и чувств, к которому мы должны стремиться, — Джозеф открыл дверь ключами, — тем более, скоро же Рождество, — он вручил портфель, стоящему в дверях без дела сотруднику, пока сам доставал из небольшого платяного шкафа вешалку и устраивал на ней своё пальто. — Мало ли, выпил пару дней назад и до сих пор не отошёл. Или женщину себе завел какую-нибудь хорошую, — Джозеф невзначай поправил неровно сидящую на нём и его молодом крепком, но не совсем складном теле рубашку. Стало даже еще хуже. Женщину тот самый найти не мог, значит выпил. Но он и не пил. Джозеф, судя по своим наблюдениям за коллегами, подумал что, скорее всего, подчиненный кивнул, стоя у двери. — К тому же, ни вы, ни он не тратите свои нервы по пустякам. Разве это не прекрасно? Он вырвал портфель из чужих рук и почти кинул его к себе на стол. — Стоит ли мне позвать мистера фон Строхайма, когда он освободится? — работник проявил инициативу. Это бывает и это не страшно. — Я не знаю, стоит ли это делать вообще, — лениво начал Джозеф, присаживаясь на свое место, — но, если вам будет так спокойнее и вы хотели бы, чтобы я его расспросил и потом вам ответил, то, да, пожалуйста, вы можете попросить мистера фон Строхайма зайти ко мне в любую его свободную минуту. Подчиненный, заметно успокоившийся, кивнул, согласился и откланялся, а Джозеф, сидящий до этого с прямой как штык спиной, опирающийся локтями на стол и немного наклоняющийся вперед, ссутулился, потерял от этого в серьёзности и облокотился на спинку своего кресла, устало выдыхая. С подчиненным говорил не он. Не он.       Нет, пока что у Джозефа не наблюдалось раздвоение личности, даже шизофрении вроде не было. У него было прекрасное физическое состояние, психическое ещё лучше, иначе его не допустили бы к этой должности, хотя ничего страшного или особенного в этой работе не было. Да и дядюшка бы, если что, подсобил. Помогал много лет — помог бы еще раз. Но с тем человеком всё же говорил не Джозеф.       Это тоже можно было назвать трюком. Ну, или чем-то подобным. Чтобы адаптироваться.       Нет, Джозеф не был совершенным лопухом, чтобы изображать из себя того, кем по сути он не являлся, но для соблюдения субординации и адекватной рабочей обстановки ему более опытные сотрудники в течении первых месяцев усиленно намекали на то, что дружеские отношения всех со всеми это, конечно, прекрасно, но стоило бы все-таки держать себя в узде и вести себя чуточку высокомернее, чем он бы себя повел в любой другой ситуации.       Со временем, этот совет действительно проявил свою пользу — например, не приходилось выслушивать про бедных родственников, люди просто поняли, что с этим вопросом не стоит лезть к своему молодому, но всё же начальнику, а Джозеф был молод.       Ему только-только исполнилось двадцать пять, когда его устроили сюда — возраст еще довольно-таки зеленый. А работал он здесь год и несколько месяцев. Посчитать сколько ему лет было сейчас, на момент одиннадцатого декабря, трудности не составляло ни его коллегам, ни даже маленькому ребенку, который только учил числовой ряд.       Джозеф стал удивительным явлением, нарушившим привычное течение жизни их офиса скорее даже не из-за юности, стажёров у них хватало, а тем, что он, вчерашний студент — блестящий студент, надо сказать без ложной скромности, — сразу стал руководителем, правда, сначала только на бумаге, но после некоторого времени и на практике. Только спустя пару месяцев, после прочтения одного документа, списка своих обязанностей, Джозеф понял, что в принципе занимает свою должность не совсем законно, а с другой стороны, каждый свой шаг и каждое свое решение он делал с одобрения того самого упомянутого фон Строхайма и под надзором дядюшки, — создателя всего этого безобразия, входившего в состав фонда, — который был лично заинтересован в правильности действий своего воспитанника. По его мнению, перед тем как переводить своего преемника выше, в Вашингтон, к себе под бок, тот должен был пару лет поработать, набить руку так сказать. Сам Джозеф же смотрел дальше — он знал, что если не станет совладельцем фонда благодаря родству, то, по крайней мере, получит довольно-таки неплохое наследство. Но, как у амбициозной и не лишенной мечтательности личности, уже роились в его головушке мысли после похорон семейного благодетеля перенести штаб-квартиру в Нью-Йорк, город ему полюбившийся.       Фонд был предприятием достаточно масштабным, и за право им распоряжаться хотя бы стоило попробовать побороться. Крупные сферы, им затрагиваемые, с ходу назывались легко, — медицина, археология, образование, прочие разработки, — но после небольшого углубления в тему становилось понятно: фонд пустил корни если не повсюду, то по крайней мере очень много где. Гордость за это всё брала даже Джозефа, довольно-таки равнодушного к большим числам, но при этом было чувство, что его обделяют. Как это так, он, такой молодец, такой потенциально хороший специалист, просиживал штаны в не самом худшем месте за приличную зарплату, когда он мог просиживать штаны в лучшем месте за лучшую зарплату.       Их контора, как таким и положено, располагалась на Манхеттене, но если бы она была в другом, Джозеф бы полысел, сбил себе руки, но заставил бы их переехать. Ибо не дело! Он бы воскликнул: почему это вся финансовая жизнь протекает там, а мы, так сказать, одни из лучших, ютимся неизвестно где, на краю мира?       Говорить положительные вещи, делать акцент на уникальности их коллектива и фонда, заявлять прямым текстом, что они заслуживают лучшего — этому тоже Джозефа научили. Прекрасная тактика. С её помощью можно было людей не только мотивировать, но также еще и увольнять, но это пока что в его полномочия не входило. Ему приходилось советоваться с несколькими людьми, а это было долго, нервозатратно и чаще всего под собой не имело никакого результата, поэтому было легче провести беседу с сотрудником.       Джозеф почти лег в своём кресле, глядя в потолок. Что ему нужно было за сегодня сделать? Дел было не так уж и много, декабрь все-таки: морально подбодрить новенького для начала, проверить какой им там план работы на ближайшее время составили и подкорректировать, разложить кое-какие документы в своем порядке (секретарю он не доверял), а дальше бумаги, бумаги, бумаги. И изредка люди. Джозеф начал понимать даже инквизицию — бумаги, содержащие в себе какую-либо информацию, нужно сжигать. Весь вред от них и только от них. Хотя книги он любил и читал время от времени, выбирая наугад из того, что привозил из их старого семейного дома в свое скромное уютное жилище. Просто как можно не начать недолюбливать бумагу, когда ты тактильно «просыпаешься», после того как твои руки прикоснулись к чему-то другому, что не являлось чьим-либо заявлением или перьевой ручкой. Это уже походило на какой-то непонятный психоз. Однако, его личный психоз не мог сравниться с психозом рождественским, явлением массовым.       Фон Строхайм, по сути своей, написанию и правильному произношению являющийся фон Штрохаймом, выкроил свободную минутку уже после обеденного перерыва. Или же тот подчиненный забыл про утренний разговор и передал просьбу совсем недавно, гад. Стоило потом его расспросить.       Во всяком случае, встреча состоялась, когда работоспособность Джозефа и желание в целом чем-либо заниматься уже, как то обычно бывает ближе к концу дня, испарились в неизвестном направлении, а он сам только и делал, что создавал видимость труда. Тот самый фон Штрохайм зашёл в кабинет без стука на своих правах бывшего владельца. Джозеф бы упал с кресла, будь он персонажем буффонады, но, слава богу, в своем кресле он сидел крепко. Уже измаялся от скуки — пытался положить карандаш на два других, едва держащих баланс на его указательном пальце. Конструкция, конечно же, рухнула с громким стуком и некоторые ее элементы улетели на пол, как только открылась дверь, а незадачливый строитель всплеснул руками от неожиданности и судорожно попытался притвориться самой серьезностью, насколько это было возможно: нахмурился, сделал задумчивый вид и приготовился было выстрелить в какого-то невежливого подчиненного одной из заготовленных фраз. Однако, вместо очередного сутулого клерка, над которыми он из-за своего роста высился, как корабельная сосна над кустарниками, не на пороге его кабинета, а уже внутри, оказался взрослый, но моложавый, мужчина, фланелевый костюм на котором сидел как влитой, только вот пиджак он почему-то держал в руках, то есть повешенным на локте, что было ему несвойственно. Он закрыл за собой дверь и остался стоять на месте пару секунд, как бы безразлично бегая глазами по комнате, в то время как Джозеф с суетливой резкостью в движениях встал с кресла и подскочил к нему здороваться.       Они пожали руки. Жест привычный и обыденный. Однако, жали они руки гораздо дольше, чем то было определено приличиями их среды. Джозеф так вообще в один момент накрыл руку своего коллеги-заместителя Рудольфа фон Штрохайма (того самого фон Штрохайма, хотелось мысленно добавить) своей рукой, получилась так называемая «перчатка», а тот не спешил освобождаться — было приятно и, тем более, уж очень обхватывающие ладони были теплыми. — Я надеюсь, ничего страшного не произошло из-за того, что я смог зайти только сейчас? Джозеф, смущенно улыбающийся, издал тихий смешок. — Нет, ничего бы не произошло, — он почувствовал себя еще более неловко, когда Рудольф повернул голову в сторону и ненавязчиво пошевелил захваченной рукой. Пришлось отпустить. — Я попросил тебя прийти скорее из-за персонального вопроса. Если судить по поднятым бровям фон Штрохайма, он был удивлен. Да еще и Джозеф, можно сказать, нависал сверху — правда, в их случае разница в росте была не так уж заметна, но Рудольф также в свою очередь был выше многих сотрудников. Так и давили вдвоем на подчиненных по убыванию в размере.       Рудольф работал на благо фонда гораздо больше своего нынешнего начальника Джозефа и, как раз, занимал его пост и кабинет. Выполнял свои обязанности недурно, со свойственным ему педантизмом — в офисе были чистота и порядок, все бумаги сданы даже заранее и прочее. Другой вопрос состоял в том, что постоянно происходило муштрование сотрудников. С чем это было связано никто не знал. Многие шутили про казарменные порядки, а жизнь некоторых превратилась в кошмар. По крайней мере, так рассказывали Джозефу с дрожью негодования в голосе в первую его рабочую неделю. Однако, ему самому казалось, что подчиненные преувеличивают, и преувеличивают по какой-то надуманной субъективной причине — меры, описанные самим фон Штрохаймом, которому он доверял больше, были стандартны, но, если кого-то из подчиненных что-либо не устраивало, стрелки пожарной безопасности прекрасно направляли к выходу. Хотя, делать им что-ли больше было нечего, только начальника и его заместителя ссорить. Даже если что-то и было, Джозеф всё равно бы ничего не сделал или не попытался сделать. Рудольф представлял из себя человека аккуратного и ответственного. Даже его дядюшка его благодарил лишний раз, а это в этом мире чего-то да стоило. Другой вопрос, что Джозефу приходилось доказывать свою компетентность, и тогда почти сбылась мечта сотрудников — еще дело и дошло бы либо до увольнения, либо до возвращения прежнего порядка, хотя с появлением нового начальника практически ничего не изменилось. Рудольф как и был ответственнен за порядок в конторе, так и влиял различными методами на сотрудников, а климат в коллективе Джозеф пустил на самотёк. Климат климатом, а вот работа превыше всего. — Ну, и по какому же поводу вы меня пригласили? — Фон Штрохайм повернул лицо к собеседнику и посмотрел на него обыденно равнодушно и понять, какие именно чувства вызывала в нем эта ситуация было затруднительно. У Джозефа холодок пробежал по спине, как обычно бывает при виде объекта подозрительного или же точно представляющего опасность. Однако, он привычно растянул губы в официальной дружелюбной улыбке.       Затевалась только шалость. Шутка, если было так угодно говорить. Чтобы посмеяться, ну, или улыбнуться, если смех не пойдет. Чтобы не так неприятно было выходить после окончания рабочего дня из теплого здания на улицу, продуваемую всеми ледяными ветрами.       Тем более, раз уж Рудольфа сегодня видели в хорошем расположении духа, то может и Джозефу бы повезло посмотреть на это редкое явление природы. Просто максимум выражения веселья при нём выражался в практически незаметной такой ухмылке. Однако, фон Штрохайм стоял сейчас со своим привычным серьезным лицом, и Джозефу даже мысль в голову пришла, что его где-то конкретно разыграли. Он повернул голову налево на пару секунд, чтобы глянуть на стоящие на тумбочке квадратной формы часы и тем самым как бы отвлечься после шквала абсолютно ледяного голоса и, можно сказать, немного прийти в себя и внутри подстроить мышление под образ приятного начальника. Джозеф уже пару раз пожалел, что не попросил подойти уже после окончания рабочего дня — после пяти часов, Арктики в фон Штрохайме как не бывало, но зато появлялся безразличный штиль. С безветрием, как оно понимается, дело было иметь приятнее, чем со льдом.       Внезапно, Рудольф нахмурился и сощурил глаза, будто высматривая ответ на свой заданный вопрос где-то или в зрачках Джозефа и на его коже, или же где-то сзади него. Тот под таким пристальным вниманием немного напрягся — подумал, что его актерское мастерство (в огромных кавычках) дало сбой, и фон Штрохайм негодовал, ведь вычитал по чужому виду не только нужную информацию, но еще и другие некоторые подробности и мысли. А Джозеф только собрался объяснить, что случилось, и замолчал на вздохе. Рудольф медленно поднял свободную от пиджака правую руку на уровень его щеки, держа её на приличном расстоянии, но не коснулся лица, а дернул пальцами, как если бы показывал направление. Джозеф понял, что от него хотели только тогда, когда фон Штрохайм уже напрямую прошипел просьбу повернуть голову немного влево, что опять же было для него необычно. — Поверить не могу, что вы просидели с торчащими волосами весь день, — он произнес это таким обвиняющим тоном, каким обычно отчитывал провинившихся сотрудников. Джозеф машинально провел ладонью по затылку с правой стороны и виску. Да, какая-то прядь выбилась из укладки, но, насколько он мог видеть себя краем глаза в отражении стекла шкафа для бумаг, это выглядело скорее очаровательно, добавляло ему изюминку — эти волосы торчали как перья у попугая на затылке и, если их причесать красивее, получится нечто новое. Но все-таки Джозеф как-то не понимал в данную секунду, был ли он оскорблен сильнее, чем удивлен, но внешне выглядел скорее просто как непонимающий человек. Такие жесты, а из-за одного клока.       Рудольф резко шагнул к столу и отодвинул один из двух стульев, на которых обычно сидели заказчики и подчиненные, вызванные на расспрос. Он и словом и жестом предложил Джозефу сесть, хотя по тону становилось понятно — отказ или же другой вариант неприемлем. Тот просьбу исполнил. Без какого-либо энтузиазма или особого страха — в конце концов, его же не убивать собирались, а всего лишь причесать. Фон Штрохайм аккуратно положил свой пиджак на чудом свободное место на столе начальника — на свой ли стол или все-таки стол Джозефа? — и вынул из его кармана небольшой деревянный гребень, для создания причёсок бесполезный, а для их поддержания в самый раз. — Ну так, — он аккуратно придерживал выбившуюся прядь пальцем, прижимая её к голове, пока глазами примерялся откуда лучше начать чесать и нужно ли это делать вообще, — я всё же хотел бы знать, зачем вы меня пригласили. И резко провел гребнем по сухим от лака волосам, как бы приглаживая то «попугаистое» место. Джозеф слегка сжал зубы. То было не больно, просто зубцы с давлением прошлись по коже виска, зацепив край уха. Парикмахер из Рудольфа был такой себе, там на месте бы долго не задержался. Джозеф вежливо улыбнулся скорее для себя, чем для коллеги. — Видите ли, Рудольф, — он тер ладонь о штанину, чтобы оставаться сосредоточенным на разговоре, а не на ощущениях того, как дергают его волосы, — мне донесла одна не совсем добросовестная птичка… — Мистер Кирк? — догадка была высказана абсолютно ровным тоном. — Да, мистер Кирк, — Джозеф уже начал было поворачивать голову в сторону фон Штрохайма, чтобы посмотреть ему в глаза и поинтересоваться, но его мягким касанием пальцев по щеке вернули в нужное положение. — Мистер Кирк ужасно любит сплетничать, — уж кто кто, а Рудольф это знал. Не первый год работают. — Ему и жена не нужна с таким-то языком. Только в мэрию и дорога. Джозеф усмехнулся и продолжил: — То есть, теперь, когда ты знаешь кто именно что-то про тебя рассказал, ты вообще не хочешь почему тебя вызвали с рабочего места? Прядь была уже давно приведена в надлежащее состояние. Рудольф просто занял себе так руки, чтобы не играть в метафорические гляделки с начальником, стоя по струнке и слегка нервно постукивая ногой и чтобы не смеяться над натужными шутками, сказанными в угоду чужому образу. Джозеф не сомневался в своём чувстве юмора, когда дело происходило в нерабочее время. — Да, — фон Штрохайм вошел в его поле зрения и убрал гребень в карман пиджака, а затем подошел ближе с правого бока. — Просто потому что я знаю, кто такой этот мистер Кирк, мне уже не интересно узнавать, что такого про меня рассказали. Джозеф в тот момент даже немного расстроился. А так хотел посмотреть на реакцию коллеги, после того, что он бы спросил. А вопросец-то был подготовлен хороший, ехидный, специально, чтобы как-то возмутить спокойствие, подразнить. Фон Штрохайм бы нахмурился, поднял тон — всяко лучше привычного напускного равнодушия. Нужно было действовать по-другому, иначе зачем Джозеф тогда сегодня ничего не делал. — Рудольф, — он мягко улыбнулся и прикрыл глаза, — знал бы ты, какой ты милый. Джозеф попытался устроить свою голову на чужой руке, но она «убежала» из-под щеки. — Мистер Джостар, — фон Штрохайм покачал головой, — знали бы вы, какой вы беспардонный человек. Тот искренне усмехнулся. — Да, да, я такой! — с некоторой задорной гордостью ответил Джозеф на эту колкость в свой адрес. — А ты меня всё равно любишь, — это он произнёс, как бы ласкаясь, растягивая гласные в последних двух словах, — иначе бы не носил тот галстук, что я тебе подарил. И снова насмешливое лукавство.       О, а для Рудольфа вещи значили многое. Качество, фасон, комплекты, цвета, размеры — то, чего Джозеф не понимал. Точнее, понимал, но следовал своему какому-то внутреннему чутью, пока фон Штрохайм со своим обычным педантизмом подбирал костюмы так, что его было не отличить от джентльменов с экрана сороковых, на которых он и равнялся. Или же на военных тех же лет.       Галстук же был насмешкой над всем его гардеробом. Беззлобной, но всё же насмешкой. Слишком уж яркое пятно на груди Рудольфа первым бросалось в глаза, далее зрение уже постепенно достраивало образ до единого целого. Фон Штрохайм издал снисходительный смешок и взял свой пиджак со стола. И уже на пороге кабинета он развернулся, видимо вспомнив, что его не отпускали, и заметил совершенно бездушным тоном: — Через, — он глянул на наручные часы, — сорок пять минут у нас заканчивается рабочий день. Я искренне надеюсь, на меня не будет оказано никакого давления из-за того, что мы с вами взяли внеплановый перерыв из-за непонятных подозрений нашего коллеги. Джозеф медленно встал со стула и за неимением лучшего сплел пальцы в замок. Поза его была нарочито расслаблена, но на самом деле он слушал очень внимательно и будто вцепился взглядом в чужое лицо, ловя каждое изменение в его выражении. — Да, да, — Джозеф ответил немного позже, чем прозвучал вопрос, и на каждое «да» кивал головой. — Прекрасно, — фон Штрохайм снова повернулся к выходу. — Очень неосмотрительно, мистер Джостар, очень неосмотрительно. Только после того как аккуратно щелкнула дверь, из спины Джозефа будто убрали железный штырь, а он сам немного обмяк. Вот уж кто из них действительно был и оставался начальником, несмотря на временные перестановки слагаемых.       И только потом, после того как рабочий день будет закончен, а сам Джозеф уже проедет несколько остановок метро, он будет готов хлопнуть себя по лицу раз эдак пять. Он же не просто повелся на какие-то там разговоры неизвестно какого клерка, будь тот неладен, он хотел билеты отдать!