White Christmas

публичная бета включена       Рудольф, скрестив руки на груди и опираясь на дверной косяк, одними глазами осмотрел Джозефа, стоящего на пороге квартиры, с ног до головы. Причем, сейчас осмотрел не так, как бы сделал в течение рабочего дня. Точнее так, но с некоторым отличием. Например, взгляд был бы злобным, усталым, выражение лица — каменным. Здесь же тело казалось расслабленным — можно было захлопнуть дверь перед чужим носом без объяснения причин, — да и глаза не предвещали адских мук за нарушение дресс-кода, а потом вообще в них появилось некоторое лукавство — заметил бутылку вина, которую Джозеф прятал под курткой за пазухой. — Ух, а я бы мог тебя не пустить, — с игривой усмешкой фон Штрохайм поменял позу. Теперь он не загораживал грудью проход. Рудольф издал тихий смешок, когда его неожиданный визитер, явно изображая эскимоса или пингвина, неловко прошёл в прихожую и первым делом, нет, не снял вязаную шапку с помпоном, а выудил ту самую бутыль вина и ей в компанию квадратную картонную упаковку попкорна. Смешно и странно.       Уже с порога стало понятно — вместе с Джозефом в прихожую, да и в квартиру, что мелочиться, просочился тот самый затертый, бархатный, у кого только в руках и на языке не побывавший, пахнущий мандаринами из далекой страны, бывшей колонии, ведущей войну за независимость, дух всеобщего массового веселья, дух рождества. И слава богу, шапка с помпоном была вязаная, зеленая, а не обычная для этого времени года, красная. Да и Джозеф вряд ли бы до такого опустился, самомнение ему привили в доме родном. Он сейчас искрился от какого-то восторга, как обычно искрится лёд на катках вечером, когда включают все имеющиеся гирлянды.       Пока ещё криков негодования от Рудольфа слышно не было, и Джозеф, снимая ботинки, шутливо жаловался на метель, превратившую улицу, на которой был расположен этот дом, в жуткую снежную пустыню. Тот кивал и поддакивал. Потом, будто намекая, да что там намекая, говоря прямым текстом, подметил, что хотел принять ванну и заниматься этим вечером примерно ничем. — А что же может быть лучше таких приятных спонтанных визитов? — Джозеф при всём понимании своей неправоты — приехал не предупредив, вечером после рабочего дня, да еще и с вином в середине недели — отвечал будто в мыльной опере, но отвечал искренне с слегка насмешливой интонацией первое, что в голову пришло. — Только визиты запланированные.       Рудольф в этот момент рассматривал этикетку на бутылке, машинально покручивая её в руках, а, когда его визитер поставил ботинки на первый, гостевой, этаж обувницы, ушёл в кухню, прихватив с собой попкорн. Хотя, говоря «кухня», риэлтор немного приврал — кухней называлось пространство отделенное от части «спальни» полубарным столом, поставленным уже при ремонте, пространство под которым служило этакой кладовкой для некоторых предметов быта. У адекватных людей для готовки и другого времяпрепровождения были всё-таки разные помещения. Здесь же, всё соседствовало в одном.       Квартира Рудольфа, находящаяся на одном из верхних этажей дома европейского по своему стилю, слава богу не снесенного ради новой стерильной бетонной коробки, располагалась на углу, острую часть которого будто подрезали, и поэтому здание было по форме своей трапецией. В распоряжении Рудольфа находились три высоких и достаточно больших окна на той самой «подрезанной» стороне — прекрасная вещь, деталь, возможность не тратить дополнительное электричество. Он ей не пользовался. Точнее, да, квартира изнутри была обставлена практично и со знанием законов эстетики, каждой вещи принадлежало её место, и владелец был под стать своему жилью, такой же аккуратный, презентабельный; но все-таки люди, которые ходили на работу мимо и планировали купить себе если не эту, то по крайней мере другую квартиру подобного плана, мечтали встречать рассвет за чашкой кофе, сидя у окна и рассматривая других таких же людей, а у Рудольфа большую часть времени эти самые окна, о которых так трепетно думали прохожие, висели зашторенными. А ведь напротив зданий не было, только проспект. Именно из-за вечных темных штор и тому, как было устроено спальное место владельца этого места, квартира в самом начале произвела на Джозефа весьма мрачное впечатление. Ему показалось, что он провалился в какую-то глубокую паучью нору. Рудольф, скорее всего специально всё так устроил, чтобы отдыхать и набираться сил перед рабочим днем. Так сказать, копить энергию, чтобы портить другим людям кровь и играть на нервах.       У Джозефа возник закономерный регулярный вопрос, появляющийся каждый раз, когда он пересекал порог этой квартиры: какими звуками из проигрывателя его будут пытать на этот раз? Нет, его совсем не смущал чужой музыкальный вкус. Скорее, наоборот, коллекция пластинок содержала в себе весьма приятные композиции. Классику, преимущественно немецких композиторов, среди которых каким-то образом затесался Шостакович — их современник, работавший в основном над симфонической музыкой и обвиненный правительством своей страны во всех смертных грехах. Джаз — пластинки Синатры, Уильямса и Миллера, а вот Армстронга Рудольф почему-то презирал. К Элле Фицджеральд отношение было более благосклонным — её голос считался приятным, но не более того и в умеренных дозах. Джозеф не со всем соглашался, например, с Фицджеральд, но права голоса в плане выбора музыки не имел — кто из них был владельцем, а кто лишь гостем.       Раздалось привычное шуршание, которое слышно, когда пластинка уже крутится на своем месте и на нее уже даже игла поставлена, но мелодия еще не началась. Рудольф не стал закрывать стеклянную дверцу шкафа, стоящего рядом с окном и его рабочим столом. Закрыл бы, всё — пластинку уже не сменить, настолько туго открывалась. Джозеф сидел тем временем в кухонной части комнаты и во все глаза наблюдал за тем, что делает другой человек в комнате. Из проигрывателя лилась довольно-таки мягкая приятная, но незнакомая фортепианная мелодия. — Я новую пластинку прикупил, — подметил Рудольф, неспешно подходя к полубарному столу и обходя его. — Насколько понял, Синатра тебе надоел. Джозеф хотел было шутливо кивнуть, но вместо этого издал тихий смешок. — Нет, — он сидел, опершись локтями на свои колени, и поэтому смотрел снизу вверх, да еще и головой в стороны помотал, — у нас с Френком вполне крепкие дружеские отношения. Тут уже и Рудольф усмехнулся.       Да, такого фаната найти было трудновато. Джозеф даже, спустя время общения, начал подозревать, что дело тут скорее всего даже не в шелковом голосе и сладких текстах, а в конкретном внешнем типаже, но шутить сразу про суть было нетактично даже для него. Каждый, несмотря на весьма прямолинейно написанную заповедь, в их атеистический век имел все права создавать свой пантеон, и как наполнять его всяческими тотемами, так и выкидывать их в окно, когда надоедят. Бутылка вина была поставлена на кухонный стол, пачка попкорна — убрана до лучших времен, а Джозефа жестом и немного свистом, как обычно делают для собак, попросили пойти прогуляться в рамках комнаты. Даже на кровать разрешили садиться, какая неслыханная щедрость. — Ты хочешь просто пить вино или мне сварить что-нибудь? — окликнули его внезапно, когда он демонстративно для себя обиженно поджал губы. — Ну, не знаю, — Джозеф мотнул головой. На глаза ему бросилась книжная полка. — Если ты хочешь что-нибудь сделать, то почему бы и нет. Рудольф кивнул, подумал о чем-то своём и полез искать кастрюлю. К сожалению, к глинтвейну рука у него никогда не лежала, и ничего хорошего из этого не выходило. Выкипит и выльется, перекипит или сахар внезапно кончится, и получится винный самогон. — Ты же будешь готовить сангрию, так? — Джозеф поглаживал корешок какой-то книги, но не брал её. Фон Штрохайм перебирал фрукты в небольшой корзине и выкладывал понравившиеся красные яблоки. Одно, зеленое, старое, он выложил отдельно. — Я думаю, да. — Могу помочь порезать, — Джозеф уже двинулся к кухонной части комнаты, но его остановили. — Самому быстрее, — уже вымывший плоды Рудольф достал нож из ящика, но перед этим вцепился зубами в то самое зеленое яблоко, которое после этого издало типичный хруст. Звук не слишком громкий и звонкий, как у молодых его родственников по виду, но такой же приятный.       Вино потихоньку нагревалось в кастрюле, совершенно для этого не предназначенной. Джозеф поменял пластинку, потому что уж очень скучно тот неизвестный исполнитель тянул звуки, вгоняя всех в уныние, а вину нельзя готовиться в унылой обстановке — его будет невозможно пить.       Комнату заполонили типичные запахи — горький вина, едкий каких-то специй. А Рудольф даже стал немного покачивать бедрами в такт контрабасу, хотя в этот момент помешивал напиток.       Бесполезно было отрицать, что вся эта чертовщина, по крайней мере для Джозефа, началась весной. Тогда, на душе у него не только бабочки порхали, но и белки скакали и горланили возбужденные птицы. Еще и снаружи и всё цвело, пахло и радовало глаз. В нескольких словах, Джозеф испытывал какой-то непонятный резкий эмоциональный подъем. То ли от того, что он теперь не сидел в здании школы или университета, зубря и зубря, ловя мимолетные приступы паники и ощущения собственного ничтожества, а сидел в здании офиса уже практически полгода, имел собственный кабинет, выходивший окнами на шумную, правда, немного раздражающую улицу, и пока что его не собирались отсылать в Техас, чего он боялся в первые несколько недель работы. Даже рубашки с пиджаком и другие элементы официоза не казались настолько невыносимыми, как это было буквально недавно относительно того времени, ещё в феврале. Одним словом, как только немного потеплело, в Джозефе проснулось нечто хаотичное, радостное и жадное до жизни. И это точно были не гормоны и не кокаин. Последний он точно не принимал, а первые вроде стабильно вырабатывались вне зависимости от времени года.       А чертовщина — Джозеф почему-то не мог назвать свои чувства общепринятыми лирическими терминами, не подходило —все-таки случилась тогда. Началась, правда, ещё немного раньше, да и логическое ее развитие произошло уже летом, но случилась она всё же весной. Они тогда с Рудольфом из-за одного дельца сначала волосы на головах рвали и не только на своих, а потом, когда вроде бы полегче стало, вернулись к привычному темпу жизни и работы. Вот только у Джозефа не очень-то это и получилось сделать. Поначалу, списывал на то, что это первая такая экстренная ситуация в его жизни, дальше будет легче, но что-то не работало. Точнее, самовнушение хорошо старалось, на практике было наоборот. Потом каким-то образом ему в голову пришла мысль, что стоит принять изменения и аккуратно вплести их в привычную жизнь. Трезвая мысль была, кстати. А трезвым мыслям сначала удивляешься, потом от них отпираешься, а в конце концов принимаешь их, но неосознанно. Чтобы гордость не поцарапать. Сама концепция изменений, произнеси про неё как-нибудь Джозеф вслух, была бы высмеяна. Да еще те, кто против него вилы точили, пальцем бы у виска покрутили и послали бы в желтый дом на шоковую терапию. Поэтому, догонялки Джозефа и трезвой мысли проходили только у него в голове. Концепт изменений был все-таки смешон — лишний раз говорить, лишний раз делать комплименты, интересоваться настроением и всё это у человека, который в первые его рабочие дни так кислотой плевался — тихо и про себя, конечно же, — что даже некоторых коллег умудрился этим заразить. Речь конечно же шла о Рудольфе, у которого отняли его кабинет. Поэтому всё было так смешно, но не для Джозефа. Для него скорее абсурдно — увидеть пример для подражания, практически отцовскую фигуру в человеке, который первое время демонстративно отворачивался. К началу весны, Рудольф свое мнение уже поменял к лучшему, а после того дельца тем более, но показывать это не спешил, с крепкой сухостью разговаривая даже о таких вечных темах как транспортные заторы и прилетающие птицы. Вот из-за этого, в душе Джозефа весной был весьма своеобразный оптимистично-стрессовый коктейль, который к маю дал эдакое паническое послевкусие.       Чертовщина прогрессировала, а они с Рудольфом уже вместе пили кофе в обед. А Джозеф будто кипел — в нём что-то бурлило и переваривалось. Мысли как-то очень уж резко перескакивали с одного на другое, и, по крайней мере тогда, сосредоточиться было очень трудно. Он бы не хотел пытаться вспомнить, что такого наговаривал и шутил, что к нему внезапно сильнее оттаяли. Или же сохраняли вежливое лицо, чтобы не обижать. В конце концов, чувство неконтролируемой эйфории при разговоре со своим заместителем в никуда в ближайшие теоретические три года исчезать не собиралось. Джозеф знал, как это происходило, — книги по анатомии, влюблялся и не раз, и даже близко общался с одной медсестрицей в университетское время, — а здесь была полная прострация.       С девушками было как-то проще: ты улыбаешься, они тебе в ответ, да еще и мило охают в придачу. А тут — мужчина, о ужас, старше его лет на восемь-девять, скептический и почти что геометрически правильный. И ладно, темы для разговора всегда можно было найти, Джозеф считал себя достаточно интеллигентным для этого, но дальше? Хотелось же как-то выразить свое особенное хорошее отношение, а тут теория про мужчин умалчивала. Отсюда и лишние крепкие рукопожатия «перчаткой», и запонки на день рождения, и тот цветастый галстук, и раритетная книга, купленная у какого-то еврея и оставленная у Рудольфа в верхнем ящике стола — постеснялся отдать лично. До определенного момента оно было именно так. Жалко, комично, немного по-детски — ведь дети дарят своим «любимым» всякие игрушки, листики, так? — зато работало. Видимо, не только из-за шуточек к нему отношение поменяли. В таком случае, Джозеф должен был быть горд собой: прощупал почву и благоприятно обработал клиента, можно сказать, профессионально вырос, хоть его никто и не просил. Обработал-то обработал, но при этом все так же, на тот момент времени, не имел никакого понятия о биографии того человека, которому симпатизировал. Поэтому, случайно узнать, поглядывая из-за дерева в парке приятным летним вечером, что мало того что у вашего объекта симпатии всё это время был любовник, не любовница, так они еще и расстаются на ваших глазах, было не только, понятное дело, неожиданно, но и немного пугающе — любовником-то был человек и получше вас. А так, опыт довольно заманчивый, пять звезд можно поставить. Сразу чувствуешь себя героем какого-нибудь классического ширпотреба прошлого девятнадцатого века.       Потом, спустя время, конечно же, и после дальнейшего прощупывания Джозефом почвы, было признание. Идиотское своим официозом донельзя. В том же парке, кстати. «Вы мне глубоко симпатичны», — крепко выдал он эту витиеватую фразу после того, как десять минут откровенно мямлил от волнения. Такой комедии по экранам точно не крутили.       И может быть его поняли только потому, что он сначала мял и гладил бедную руку Рудольфа, а потом с глазами на мокром месте тихо его обнял на удивление прогуливающихся мимо полицейских. Фон Штрохайм буквально на ходу выпалил что-то про вымышленную девушку Джозефа, пожурил этот образ, чтобы потом, не вызывая подозрений скрыться из поля зрения служителей порядка для их собственной безопасности. Тот это уже немного позже заметил по чужим бегающим глазам. Но сначала, у Джозефа ёкнуло от непонимания происходящего, да и от испуга, будем честны, сердце. Ошибся ли, если да, то где; услышал то, что хотел услышать, а не то, что было на самом деле. В те несколько секунд, у Джозефа подскочил пульс так, как если бы он был гипертоником. Суд, исправительные работы, увольнение с занесением в «черный список» — такие вот перспективы промелькнули у него в голове тогда, такова была стоимость его оплошности. Но дальше эти мысли он догадался не развивать — пришел бы к выводу, что, на самом-то деле, вот это вот всё было делами довольно-таки решаемыми. Когда Рудольф за локоть вывел его к выходу подальше и от греха, и от закона, Джозеф уже хаотично обдумывал свое дальнейшее поведение. Он бы не затеял этот разговор и не попытался бы выйти на тесный контакт, не знай он чётко с кем имеет дело, но сейчас Джостар был растерян и даже обезоружен — к такому сюжетному твисту этой встречи он готов не был совсем. Но никаких неприятностей его и не ожидало. По пути к метро, Джозефа несколько раз переспрашивали, и всё равно было понятно, что Рудольф в этот фарс попросту не поверил. Точнее, сначала не поверил. Он вроде как окончательно ответил на предложение в конце календарной, не рабочей, недели. Всё это время он занимался тем, что вежливо избегал Джозефа, с подозрением поглядывая на него, а тот понял это только спустя пару дней, во время которых он — сам понимал —назойливо ходил вокруг кругами. Фон Штрохайм ему не доверял и имел на это все основания, да и проблем особых им обоим не хотелось. В конце недели, фон Штрохайм, если судить по его интонации в тот момент, вынес свой вердикт. На счастье Джозефа, утвердительный.       Чертовщина пошла по новому кругу.       Вроде, ничего, как поначалу казалось, не изменилось, но наигранная вежливость из речи постепенно куда-то делась. И пешие прогулки приобрели более приятное значение, чем просто поход из «А» до «Б».       Рудольф оказался обычным человеком, не без особенностей характера, конечно, который по вечерам, правда, приходил домой не к жене, образу, сбежавшему с рекламных плакатов, и даже не выискивал на улицах или в ресторане девушек, которые за пачку комплиментов (и за плату) готовы на всякое, а просто то ли постоянно, то ли временно жил с мужчинами. И это «просто» — всякое про гомосексуализм говорили — шло сильно вразрез каким-либо знаниям Джозефа об этой теме: не было истерик, да и склонностей к кроссдрессингу у фон Штрохайма не замечалось. Еще, в голове Джостара совершенно не укладывалось, что теперь он, вроде самый нормальный парень, является тем самым мужчиной (господи, какое слово-то странное в этом контексте), с которым как раз-таки и жили. Хотя казалось, обычный, многообещающий обаятельный молодой человек. И вот, вроде, никуда это не делось, но поначалу было чувство отторжения от общества, чувство презрения к самому себе.       А с другой стороны, они поцеловались осенью в том парке — это было быстро, неловко и случайно, по пути к остановке. Однако, такая бойкая и пьянящая искра пробежала по центральному нерву и отдалась где-то в ногах, в пальцах, что если какие-то такие мысли были в тот момент в светлой голове Джозефа, они оттуда смылись. Вместе с остальными, правда.       Так вот они и пили кофе в перерыв и ходили под ручку после пяти. И в декабре уже и не так страшно было, да и Рудольф вроде как-то подпривык. — Оу! — удивлённо воскликнул Джозеф, пробежав глазами и пальцами по разложенной на небольшом круглом столике, стоящим около окна и около плетенного кресла. — Так ты сегодня взял немецкие газеты? На реакцию Рудольфа он смотрел не сильно, но догадывался, что тот немного раздражен таким восклицанием. Конечно же, взял, что за вопросы. — И что же там интересного происходит? — Ну, — Рудольф что-то искал в шкафу, — канцлер в очередной раз меняет политику. — Да? — титульный лист одной газеты отличался очень красивым витиеватым шрифтом. — Насколько я понял, он человек консервативный, можно даже сказать немного медленный. И так лавирует. — Любит не любит, а приходится. Чтобы не лишиться новых кредитов, канцлер должен договориться с тем африканским королем по поводу прекращения всего этого внезапного национального подъема. Да, они получили независимость и всё равно находятся под немецким покровительством, но так портить жизнь патронам! Под конец фразы, Рудольф уже стал громко иронизировать и насмехаться над только что прочитанной статьей, расставляя на столе две миски, а потом возвращаясь к сангрии. — Тише, тише, — беззлобно улыбнулся Джозеф.       В политике именно Германии он тоже не сильно разбирался, но слушать рассуждения, тесно прижимаясь к чужому боку в те редкие дни, когда они примерно так же незатейливо проводили вечера вместе, доставляло ему немалое удовольствие. Рудольф бурчал что-то своё, листал еще и финансовую газету, иногда тыкал в отдельные объявления, чтобы Джозеф обратил на них внимание, а тот даже, честно признаваясь, умудрялся задремать, пригретый и усталый.       Они оба не знали ужасов Великой войны и времени после её окончания, не знали голода, карточек, и потому что родились позже.       А, нет, одному из них всё же пришлось, но этот голод был скорее другого толку. Европа тогда после своего внезапного коллапса, произошедшего по вине императоров с самыми разными названиями, уже воскресла, как бы банально это не звучало, как феникс из пепла. По-крайней мере, западная — на востоке происходило нечто непонятное.       Родители Рудольфа, как он сам говорил, поднакопив денег в «золотое» время, уплыли за океан, как и хотели, там немного устроились, а потом, — раз — денег нет, голод и обмороженные пальцы у его матери. Фон Штрохайм родился, когда уже всё пошло на спад, но сколько шороху в его голове появилось из-за того, что пережили его родители. С Джозефом судьба обошлась легче — он знал о событиях относительно недавних тридцатых со слов дядюшки, но слова его были скорее цифрами, акциями и прочим, чем голодных не накормить. Разные люди, в конце концов. Этот кризис ясно отпечатался на их поколениях, хоть краски его последствий и стали выцветать и тускнеть. Появлялось же другое.       После Великой войны, произошедшей практически пятьдесят лет назад, предрекали еще одну, причем гораздо большую. Предрекали-то предрекали, а вот назвать столкновение Веймара, Франции и Британии, длившееся полгода и закончившееся миром даже без репараций, той самой Большей войной было всё же нельзя. Так вот и оказалось в очередной раз, что нет в этом мире гадалок, особенно среди генералов. Хотя и говорили это уважаемые люди.       Мир потом стал похож на туго закрученную пружину, иногда дающую слабину и распускающуюся ненадолго потихоньку, но как раз того самого разворота, чтобы снес всех и все к чертям собачьим, и не было. Даже в их мирном шестьдесят восьмом было ощущение, что когда говорят политики о политике, звенит воздух.       Новости подавались дозированно — там скандал, осветили, забыли, тут война маленькая локальная вроде ещё идет, но вроде есть объекты поинтереснее. И если собирать информацию так, по крупицам, становилось немного жутковато. Ведь там где-то, идет война и про нее ничего не известно. Где-то аборигены украли ружья, где-то еще что-то, где-то в очередной раз делят Африку, ближний Восток. Если же целиком представлять картину мира более бытовым примером, то на ум приходила драка в баре между господами самого разного достатка из спагетти-вестернов. Те кидаются на этих, но в этом же баре сидел и ехидно посмеивался один мужчина. Или же дядя Сэм, кому как удобнее.       Но и Джозеф, мягкий характером воспитанник властителя полумира, и Рудольф, ребенок немецких мигрантов, по-немецки говорящий с акцентом, оба были жителями страны этого дяди Сэма со всеми вытекающими из этого последствиями.       Молодые, хрустящие раньше яблоки разварились. Они впитали в себя весь винный вкус и сахар и есть их было гораздо приятнее отдельно с вилки, смакуя фруктовый алкоголь в таком виде, чем пытаться проглотить залпом из кружки, чтобы потом подавиться. Джозеф довольно хрустел одним таким, а Рудольф как-то будто дремля смотрел над его плечом в окно и иногда делал пару глотков сангрии. — Слава богу, здесь камина нет. — спонтанно заметил он, выныривая из той дрёмы. — Почему? Рудольф улыбнулся, видя эту любопытную, несмотря на возраст и напускную серьезность, мордашку. — Такая с ним морока, — он как бы махнул рукой, но жест этот был сделан одними пальцами. — Зато ты мог бы сжигать мои записки, — Джозеф слегка хихикнул, но был осечён ледяным сценично (или взаправду) усталым взглядом, которым Рудольф как бы говорил «не смей так делать, это моветон». Его это не раздражало, нет. Скорее, становилось немного неприятно, что его, Рудольфа, совершенно обычного человека, даже в такой интимной неформальной обстановке считали какой-то то ли химерой, то ли гидрой, тут уже каждый для себя выбирал сам. Кровожадной злобной тварью, в общем. — Ты унижаешься, — Рудольф в этот момент нарочито, но аккуратно, вертел кистью руки стеклянную кружку-бокал и смотрел на то, как это фруктовое сахарное вино с некоторыми сушёными травками плещется в ней. — Знаешь, по своему опыту могу сказать, что вне работы это мало кому нравится. Некоторым всё же да, но не многим. Он вздохнул и помолчал несколько секунд, и по ощущению это молчание было похоже на то, что возникает в классном кабинете после урока между шалившим учеником и усталым замотанным учителем. — Мне очень интересно, кто тебе сказал, что при общении со старшими обязательно принижать свои поступки. Кружка была поставлена на небольшой коврик из бамбука, а Рудольф теперь лениво и неотрывно наблюдал за тем, как Джозеф в замешательстве несколько раз открыл рот, чтобы потом тихо сквозь зубы признать: — Сам почему-то додумался. И немного обиженно насупился. Рудольф встал со своего места и неторопливо подошёл к другому концу стола. — Эх ты, дурашка, — фон Штрохайм покровительственно потрепал Джозефа по волосам, взъерошивая прическу, которую он сам же и укладывал сегодня. Тот засмеялся, как подросток, которого похвалили. Рудольф же вскоре убрал руку с чужой головы. — Красиво, — он прошептал это, стоя уже у окна и смотря на плотно, как туман, падающий снег. Фон Штрохайм закрыл воротником домашнего, не спального, халата грудь и горло — больничный он себе сейчас не мог позволить. Из приоткрытого окна потихоньку тянуло холодным воздухом, но не так, чтобы сорвать хмельную пелену с мыслей. Открыли бы полностью — ветер бы ворвался в горячее помещение и заставил их немного протрезветь. — Да, — Джозеф, вскочивший с места и стоявший теперь за спиной Рудольфа, смотрел в противоположный конец улицы, где брела одинокая темная фигура. И как же это так получилось, что на жилой, практически европейской улице в центре города Нью-Йорк в вечерний час мелькали разноцветные огоньки, но так далеко, что это уже не считалось.       Они замолчали, и музыка, которую все еще кричал проигрыватель, стала казаться какой-то чужеродной. Слишком громкой, яркой, даже вычурной в своей духовой импровизации, уже потерявшей этот статус — её ведь записали. Сменить пластинку на более подходящую — оторваться от вида их окна и просачивающейся в комнату зимней морозной тишины, которую иногда прерывал голос редкого прохожего откуда-то снизу, неловко обойти стол и уже возле проигрывателя потратить некоторое время, выбирая и, в конце концов, задуматься, нужна ли музыка сейчас вообще.       Джозеф же смотрел сейчас перед собой не на шею, которую можно было при желании ласково прикусить, нарушая хрупкую границу, если немного наклониться, а растрепанные волосы на затылке. — Ты говорил, — сделал паузу. Он задержал ладони в воздухе на несколько секунд, а потом положил их на плечи Рудольфа, но не так, как хотел сначала — резко или, по крайней мере, с хлопком, — мягко, чтобы потом аккуратно погладить, пропуская через пальцы ворс ткани халата. — Ты говорил, что хотел бы когда-нибудь отпраздновать, как делал раньше. И Джозеф понимал, что «раньше» не подразумевает какой-то определенный год или способ празднования. Так-то, то самое «раньше» было и у него. «Раньше» состояло из сказок, обрывков воспоминаний, рыжих лампочек-украшений на какой-то безымянной витрине так красиво мерцавших, что про них можно было рассказывать внукам, и еще многих многих вещей. Это самое «раньше» было у них всех, вялых черствых дельцов. — Да, — фон Штрохайм наклонил голову и повернул её налево, но спустя несколько секунд снова безмятежно смотрел в темную морозную погоду даль.       Джозеф снова провёл руками по его плечам, уже и до лопаток и основания шеи добрался. — Может возьмем отпуск и… Он сглотнул. Было трудновато придумать, как оформить ту идеальную картинку, имеющуюся в голове, словами. — И на каток пойдем, — указательный палец Джозефа, запущенный под воротник халата, мягко тер небольшой кусок кожи по дуге, — или нарядим дерево. Рудольф накрыл одну его ладонь своей, сжал и отпустил. — Можем и на каток, и дерево. Джостар мягко улыбнулся, и с этой улыбкой у него на душе стало так… сладостно что ли. Будто прочитал книгу хорошего такого автора. — Ты мечтаешь о белоснежном рождестве? — тихо, стараясь попасть хоть в какую-то мелодию, практически промурчал он и прикрыл глаза. Рудольф сначала вздрогнул от неожиданности, но потом усмехнулся: — Да, — и продолжил напевать, — о точно таком, какое я знал.       Секундой позже, он удивленно вздохнул и поднял брови, хотя казалось бы, и не такое в жизни его происходило — Джозеф не сдержал что-то в себе и вдруг без всякой на то причины быстро прижался губами к чужому виску и так же быстро отстранился, чтобы потом прислониться щекой к голове и мягко, любовно ей потереться, как это обычно делают довольные коты. Он взял Рудольфа руками в кольцо объятий, как брал его ладони в «перчатку» каждое утро, здороваясь — крепко, стремясь насытиться на целый день. Здесь же такого не было. Джозеф знал, что сейчас от него и его прилива сонной нежности никуда не убегут, а он тем более уходить не собирался.       Фон Штрохайм простонал на выдохе, когда по его шее, по коже не закрытой воротником халата, прошлись одними губами, будто ласково щипая, как чешут совы кончиком клюва друг другу макушки. Он приглушенно посмеялся после того, как на его плечо легла одна очень уж умная голова, которую тут же нужно было потрепать по волосам. Приятно. Рудольфу, честно, в тот момент казалось, что всё это происходило с ним так много раз, — не в смысле, что каждый его любовник так же ластился, Джостар был первым таким очень уж сентиментальным. Будто уже много раз они стояли так у окна, и будто каждый раз Джозеф целовал его или в висок и скулу — также неожиданно, чтобы потом отстраниться, — или в шею, — чертовски по-разному, иной раз невесомо, иной с игривым вызовом, — или в затылок, — просто касание даже не вытянутыми губами его головы. Будто Рудольф проживал это раз за разом. Но когда его почему-то выпустили из объятий, это ощущение пропало и сразу отчего-то становилось не по себе, хотелось обратно. Чувство весьма необычное, однако.       Джозеф вернулся буквально через несколько мгновений. Он внезапно вышел в коридор, видимо, порылся в своей верхней одежде и вернулся с тем, что нашёл, обратно. То был самодельный конверт из плотной темной пергаментной бумаги, обмотанный кусочком пеньки чисто ради красоты, чтобы придать ему этакий вид под старину, прошлый век. Сургуча только не хватало. Джозеф держал письмо — если это было письмо, конечно же, — обеими руками, не вцепившись в него, но достаточно крепко, чтобы конверт не висел и не болтался. Рудольф принял этот подарок с дежурным «спасибо», но для себя подметил с каким живым интересом и предвкушением в глазах за его реакцией наблюдали — видимо, чертовски старался пока делал, — но притворно играть и не пришлось. Джозеф действительно постарался. В конверте, неплохо сделанном, лежали два бумажных билета белого цвета, на которых были напечатаны стандартные данные: дата, места, время и название самого мероприятия. Рудольф издал удивленный и довольный смешок. — Спасибо большое, — на его его лице растянулась широкая радостная улыбка и, боже правый, он, кажется, покраснел немного. Тут уже и Джозеф немного приосанился: — Я же знал, что тебе понравится, — он бы горделиво поправил пиджак, будь на нем этот предмет одежды, но самодовольство это было напускным. Опять же, Джозеф не наблюдал бы за вскрытием конверта так пристально, имей он действительно задранный кверху нос. — Да, да, — Рудольф согласился не ядовито, но с некоторой смешинкой в голосе, — может тебе подумать над карьерой предсказателя, а?       Он честно создавался себе, что впервые так ласково кому-то подыгрывал. С бывшими как-то не до такого было — максимумом такого легкого и необдуманного были спонтанные выходы в мещанский свет (рестораны, оперетты), но никак не приглашения на органный концерт или внезапные визиты с последующим распитием сангрии. С бывшими было как-то проще, можно сказать банальнее: они были ровесниками, у каждого был свой некоторый опыт и каждый примерно знал, чего хотел от другого и что мог дать сам. Тут же — добродушное искреннее недоразумение, хотя казалось бы, с таким дядюшкой эти качества были бы загублены на корню. — Работа не пыльная, будешь колесить по стране с фокусами, а потом тебя завербуют и будешь слушать у какого правителя что болит, чтобы потом гордо докладывать кураторам, — фон Штрохайм сделал вид, что вещает нечто феноменальное, — у кого-то там ревматит.       Он постоял еще пару секунд с выражением лица, с которым обычно страшные истории рассказывают или же статистику в убыточных фирмах озвучивают, а затем снова улыбнулся, тихо посмеиваясь. Пока Рудольф советовал вот так резко поменять жизнь, Джозеф кивал в ответ на каждое его слово и хихикал от того, как бредово и правдоподобно в то же самое время это звучало. — Я тогда возьму тебя с собой, — начал он говорить, после того, как в очередной раз поддакнул. После нескольких минут заливистого смеха, резкая тишина казалось очень неловкой. Рудольф снова начал рассматривать печати на билетах, которые он еще не выпустил из рук. — Я думаю, я тогда заеду перед концертом к тебе, — он шуточно вошёл в свой деловой режим. — Галстук повязать на правах любовника. Джозеф же отреагировал странно. Нахмурился, стал часто моргать, потом так вообще поднял брови. Чувствовалось, по-крайней мере для фон Штрохайма, что что-то было явно не так. Догадки кое-какие появились сразу же — наверняка дело было в театральном дресс-коде и его личном неприятии у Джостара. Кто же мог догадываться в его зеленом детстве, что воротнички так могут утомлять. — То есть, — Рудольф сделал паузу, как обычно делал перед прояснением ситуации, — ты собрался идти на концерт органной музыки в собор святого Патрика в полосатых брюках и свитере, да? И, не ожидая ответа, возмущенно добавил: — Сдурел что ли? Судя по активным кивкам Джозефа и его расползающейся широкой улыбке, открывающей его ровные зубы либо действительно сдурел, либо придуривается. Спесь с Рудольфа как-то спала — зачем злиться на того, кто с самого начала игрался. — Знаешь, — Джозеф несколько раз провел ладонями по лацканам чужого халата, ровняя их, а потом погладил их большими пальцами. Его тон стал вкрадчивым, этаким доверительным полушепотом, но при этом, Рудольфу показалось, что где-то он уже слышал подобную манеру разговора. Даже пятерку, а то и десятку можно было поставить на то, что в его окружении кто-то имел именно такой стиль речи. — Это ведь для того, чтобы твой, — Джозеф снова погладил его по груди, — прекрасно подобранный костюм еще лучше смотрелся на фоне меня. Брови фон Штрохайма как-то сами вверх поползли. Рудольф издал почти возмущенный истерический смешок. — Ух ты, чертяка, — это Джозефа так шутливо пожурили. — Нашёл, где почесать нужно и радуешься!       Такая реакция была обусловлена скорее не произошедшим, — мало ли раз он так подлизывался — а вот чем. Подобным тоном решались практически все важные и не слишком вопросы на их работе. Начиная с договоров и столовых интриг, заканчивая личными разговорами с намеками на увольнение «по собственному желанию». Джозеф теперь, видимо, знал не только где почесать, но еще и как быстро и с какой силой. Рудольф подумал: «похвально». И все-таки, чему-то да и научился спустя все это время. Да и как он мог не научиться, с такими-то способностями и обстановкой.       Судя по тому, как через слащавую хитрющую улыбку Джозефа, пробивалась его настоящая вместе с искренним смехом, такой небольшой сценкой он тоже был вполне доволен. — А еще, выпрями спину.