Love Me Harder

Честер оставался рядом с Лиллиан до тех пор, пока она не уснула. Он гладил её по щеке, играл её волосами, пока она свернулась пригревшимся котёнком подле него и мирно дышала, погружённая в мир своих грёз. Её лицо казалось детским в эти минуты. И парень спрашивал себя: за что она платит? Неужели её поступки могли быть столь разрушительными?.. Прикрыв девушку пледом, пациент осторожно на цыпочках вышел из её одинокой палаты и отправился к себе, туда, где его ждал другой спящий сосед. Бобби, как обычно, натянул одеяло до ушей и спал, как мёртвый — не шевелясь и не дыша. Беннингтон вздохнул и взял свою тетрадь, которую должен был использовать, как часть терапии. Как говорил Майк, если есть что сказать, но сказать некому, — записывай. Я стал другим человеком. Но не сейчас, нет. Я стал им ещё тогда, когда потерял Линду. Когда я убил её. Когда я убрал руки от её изящной шеи и увидел, как изуродовал её прекрасное лицо. Когда очнулся и понял, что это произошло на глазах её маленького сына. Я никогда не забуду его глаз. На меня будто продолжала смотреть Линда. Умоляюще. С ужасом. С немым криком. С такой болью, которую никто не в состоянии вынести или даже представить. А я заставлял их чувствовать эту невообразимую боль. До той поры я лишь ненавидел всех вокруг. Я никому не доверял. Но с той минуты я ненавижу чудовище, которое вырастил внутри себя из-за обид и разочарований. Я постоянно подкармливал его, питал алкоголем и наркотиками, глупыми шлюхами и сомнительными приятелями. Линды вообще не должно было быть в моей жизни. Она была медсестрой, которая откачала меня после очередного передоза. Тогда я был таким слабым. Но на самом деле, я был слабым не только тогда, я был таким всё время. Мне нужна была семья, когда мои собственные родные предпочитали не отвечать на мои звонки, зная, что я звоню только лишь для того, чтобы попросить денег. Я пропустил свадьбу сестры. Я больше не знаю, где она живёт. Я больше не представляю, кто она. Если я увижу её вновь, я не найду слов, чтобы поздороваться. Я не смогу даже поднять своих глаз. Потому что буду чувствовать себя кучей дурно пахнущего дерьма, которую ей не следует замечать. Мама. Я слышу, как она плачет по ночам. Они все уверены, что я убит в тюрьме. Вот такое поставил мне условие Шинода. В его отделение попадают лишь безродные. И я радостно согласился, подумав, будто этим облегчу страдания своей семье. Пусть они знают, что я сполна заплатил за всё. Пусть они сочинят легенду и поверят в неё, рассматривая мои детские фотографии. Или пусть достанут их из альбомов и выбросят прочь. Я не хочу больше быть грязным пятном на белоснежном платье Бонни. Когда я увидел глаза ребёнка, которого я навсегда оставил без матери, решение пришло моментально. Я хотел быть убитым тут же на месте. Я хотел, чтобы этот мальчуган схватил кухонный нож, что угодно, и расправился бы со мной — я бы не стал сопротивляться, я бы даже помог ему отомстить. Но он меня будто не видел. Ему было на меня плевать. Всё, что для него имело значение, это его мама. Для него имела значение лишь её боль — не моя, ни его. Только её. Он опустился рядом с ней на колени и прикрыл её глаза, две чёрные жемчужины, мерцавшие в темноте. Он взял её руку двумя маленькими ладошками, стараясь согреть. Затем он придвинулся к ней ближе и опустил голову на её безжизненную грудь. Он прощался. Тогда я сел рядом с остывающим телом своей бывшей девушки и её сыном. Я закрыл глаза. И мы просидели так в тишине минут сорок. Затем я набрал номер 911. После того, как один очень нравственный детектив разбил моё лицо, и сломал несколько моих костей, со мной много разговаривали. Только я мало говорил. Мне назначили адвоката, и тот в конце концов привёл ко мне Шиноду. Через десять минут чёртовому доктору удалось вывести меня из себя, и я расхерачил стул, ударив им об стену. Потом были какие-то тесты, какие-то приборы, какие-то бесконечные консилиумы. Я думал, что меня приговорят к высшей мере наказания. Но судья вынесла решение отправить меня на принудительное лечение под наблюдением доктора Шиноды, который говорил много умного и непонятного в ходе процесса. Наверное, тёлок это заводит. Я испытывал смешанные чувства. С одной стороны, я понимал, что должен быть благодарен за право получить помощь вместо наказания. С другой стороны, я ненавидел Майка за то, что он не даёт мне получить моё наказание и заставляет вариться в собственном дерьме. Я хотел сбежать отсюда лишь для того, чтобы нарваться на неприятности, дать выход своей агрессии и направить её на самого себя. Я чувствовал себя бомбой, которую резко подкинули, а она вот-вот столкнётся с поверхностью земли, и последует взрыв. И я изо всех сил старался приблизить это столкновение. Меня разрывало от ненависти. Теперь, когда я встретил Лиллиан, я понял, что падаю не на землю, а в воду. Эта мягкая, прохладная река сдерживает мощность взрыва, заключает меня в объятия, чтобы я не навредил земле. А воде ничего не будет. Она лишь немного поволнуется. И мы оба станем спокойны. Встревоженные птицы скоро вернутся на ветви плакучей ивы, склонившейся над рекой, и снова будут любоваться своим отражением. От взрыва не останется никаких следов. Лишь на дне этой чудесной полноводной реки будут покоиться осколки разорвавшейся гранаты. Со временем они покроются илом и обратятся в естественный подводный ландшафт. У меня появилась надежда. Но эта надежда начинает ускользать, как только я вспоминаю, что крошка Лил ничего не знает обо мне. Она не знает, какое чудовище живёт внутри меня. Она его не видит. Что если эта полноводная, прохладная река однажды понесёт свои воды прочь от меня?.. Пока я не столкнулся с землёй. И я всё ещё вижу под собой прекрасную реку. Но всё может измениться, и, как знать, в конце мне придётся упасть ли на скалы, где взрыв оглушит пространство на много миль вокруг. В земле возникнут незаживающие трещины. Я не хочу пугать Лиллиан. Но она имеет право знать. Река имеет право знать, что в неё собирается упасть бомба. Река должна быть готова окраситься кровью — пусть это будет и смыто течением через мгновения. Она должна слышать звук стремительного падения. Честер закрыл тетрадь и опустил голову на подушку. До конца тихого часа оставалось немного времени, и он не думал спать. Но его свинцовые веки сами собой сомкнулись минутой позже, когда он увидел себя на берегу той самой реки, с которой он сравнивал мисс Аллен. Эта река была столь же глубока, как и синие глаза пациентки. В этой реке вихрями завивались пугающие омуты, создаваемые бурным течением. Здесь росли фиолетовые водоросли, между которых шныряли серебристые рыбки, так напоминавшие её слёзы. Вода в этой реке была прозрачная и прохладная. Парень наклонился над водой и опустил в неё руку. Он увидел дрожащее отражение своей фигуры. Течение в реке будто замедлилось, когда он прикоснулся к ней. Фиолетовые водоросли перестали колыхаться, сникли и опустились на дно. — Я так устал быть тобой… — обратился он к своему неясному отражению. — Ты меня просто сожрал… И только он успел это произнести, как его собственная голова прямо под его рукой вынырнула на поверхность. Честер отпрянул, встретившись взглядом с самим с собой… Но вот показались мокрые плечи, грудь, и затем над ним возвысилась его собственная фигура во плоти, пока он сам сидел на земле и едва не падал на спину, снизу-вверх взирая на самого себя. Этот Честер был словно больше, внушительнее, увереннее и злее — он навис над ним, и недобрый оскал осквернял его собственные губы. — Попался… — сказал другой Честер и схватил беднягу за горло. Беннингтон оцепенел от этого холодного и жёсткого прикосновения. Было больно и нечем дышать. Он начал сопротивляться самому себе, хватая свои татуированные руки. Единственное, чем отличался этот подводный Честер, так это отсутствием шрамов. Никаких порезов ни на руке, ни на лице — он был идеальным. И эта внешняя идеальность лишь усиливала ужас от его жестокости. — Отпусти… — сипел Беннингтон, умоляя самого себя. — Я заберу и её, — хладнокровно говорило тем временем его отражение, не дрогнув ни единым мускулом. — Спасибо, что был так внимателен к ней. Ты хорошо подготовил её для меня. Мой выход, не так ли? Девочка заждалась… — Нет… — у Честера на глазах проступили слёзы. — Я не позволю тебе… Не в этот раз… Мы оба — это всего лишь я… И мне решать, какую часть меня я уничтожу... Прохрипев это, парень собрался с силами и вырвался из ледяной хватки своего двойника. Он толкнул его и тот упал. Теперь он снова возвысился над своим отражением. Теперь он стал больше и сильнее. Теперь ему не составило труда схватить самозванца и швырнуть его в воду. Он топил самого себя, прикладывая все имеющиеся силы, чувствуя, как по щекам бегут капельки пота, но не отпуская ни на секунду, опасаясь снова потерять контроль… Другой Честер сопротивлялся отчаянно, на поверхность поднимались пузыри воздуха, наполненные его стоном. Но парень не отпускал. И когда всё было кончено, он повалился на спину, ощущая смертельную усталость от этого сна. Беннингтон проснулся. Он увидел над собой озадаченное лицо Роберта, который использовал его тетрадку в качестве опахала и старался охладить его свежим больничным бризом. — Какого чёрта ты делаешь, друг?.. — обратился к нему тяжело дышащий Честер, весь в холодном поту. Он поднялся с кровати, отмахнувшись от странного соседа. — Мне нужен душ, — заявил Беннингтон и, схватив своё полотенце, повесил его себе на плечо. Он вышел в коридор и побрёл по направлению к душевым, всё ещё чувствуя в груди бешеный трепет загнанного сердца. Ему было не по себе от столь реалистичного и пугающего сна, в котором он столкнулся с самим с собой. При этом его победа не радовала его. Честера не оставляло чувство смутной тревоги, что этот подонок без единого шрама, однажды снова вынырнет на поверхность… А что, если в следующий раз, когда вынырнет, он сумеет схватить Лиллиан?..