Love Me Harder

Майк так и не решился вновь обратиться к Веронике после встречи с выздоравливающей Анной, поэтому вопрос о том, кто такая Алиша Мэй повис в прохладном октябрьском воздухе без ответа. Это был последний день месяца, вопреки всем прогнозам солнечный, наполненный светом. Доктор Шинода пришёл на работу, несмотря на воскресенье, ведь его пациенты подготовили представление на Хэллоуин. Сегодня он будет анализировать как коллективная среда помогает каждому из них, или как она вредит. Он бродил по своему кабинету, напевая под нос сочинённый на ходу мотив, пытаясь настроиться на работу, стараясь не думать о глазах Анны и не вспоминать о том, как они раньше праздновали Хэллоуин. У него это плохо получалось — то и дело Майк оглядывался на её фотографию… — Доктор?.. — в дверях показалась растерянная физиономия миссис Найт. — Всё готово? — вскинул брови Шинода, уверенный, что она пришла позвать его в конференц-зал на больничный спектакль. — Пришёл священник… — как-то неуверенно протянула медсестра, втискиваясь внутрь. — Он приехал из Греции, он… православный… — Православный? — брови доктора ещё больше подпрыгнули от удивления. — И чего хочет этот священник, миссис Найт?.. — Он здесь с миссией… — пожала она плечами, недоумевая и почему-то краснея. — Пригласить его к вам?.. — Пожалуй… — хмыкнул Шинода и засунул руки в карманы брюк, приняв выжидательную позу. Вскоре к нему неторопливо вошёл высокий, ещё довольно молодой, мужчина в длинном чёрном одеянии. Лицо его было приятно, даже красиво. Взгляд источал мягкую уверенность и добрую иронию. Улыбка пряталась под густыми усами и в чёрной бороде. Лицо было довольно смуглым, но при этом необъяснимо светлым. Голову его венчала камилавка, что придавало его фигуре большей внушительности и высоты. — Здравствуйте, доктор… — чуть наклонил голову священник. — Благодарю вас за то, что согласились выслушать меня… Меня зовут Габриэль… — Майк… — Шинода протянул ему руку. Фигура православного священника внушала доверие. Он определённо не был религиозным фанатиком — по лицу гостя доктор считал наличие ясного ума и критического мышления. — Прошу, присаживайтесь… — Я являюсь настоятелем мужского монастыря в Метеоре, — продолжал спокойно священник, подвигая для себя кресло. — Слышали вы об этом месте? — Это в Греции… — Шинода чуть нахмурил брови, присаживаясь напротив Габриэля. — Где-то в горах?.. — В Фессалии… — широко улыбнулся священник, покивав головой. — Что привело вас в эти места, такие далёкие от Метеоры? — Не так далеко, как кажется, — покачал головой Габриэль. — Передо мной встала определённая цель. Я вознамерился собрать мужчин со всех земель. Я хочу собрать тех, кто действительно нуждается в обретении высшего духа. Я готов молиться за грехи человечества, но чего стоит одна только молитва? Ничего она не стоит, как и слово, не подкреплённое делом. Майк кивнул, облизал губы и нерешительно поинтересовался: — Хотите взять кого-то из моих пациентов в монахи?.. — Если таковые у вас найдутся, — кивнул священник. — Скажите, доктор, есть ли у вас случаи… так сказать, безнадёжные?.. Шинода тут же подумал о Беннингтоне. В его голове возникла неожиданная мысль, что, возможно, этот священник был послан сюда самим Богом, как лучшее средство спасения для этого пациента. Смирение — вот, чего ему не хватает. Прощение — это то, что могла бы дать ему религия. Но как он воспримет это? К тому же, Майк ощутил ревность и нежелание расставаться с Честером, за которым наблюдал достаточно долго, чтобы привязаться. Хоть это и совершенно непрофессионально с его стороны. Не важно. Дело в том, что отдать его священнику — значит, сдаться. Значит, наука о душе до сих пор проигрывает религии. Впрочем, не удивительно. Ведь такого понятия как «душа» без неё бы и не возникло… — Я бы не сказал… — нервно покачивая ногой и сложив руки в замок, проговорил Майк, — что вы найдёте отклик в моём отделении… — Уверены? — мягкая настойчивость греческого миссионера заставляла доктора поддаваться неясному чувству развивающегося благоговения. Майк так устал, что сам бы с удовольствием препоручил себя этому священнику и позволил увезти себя в Грецию. Он поселился бы в одном из монастырей Метеоры и искренне произносил слова молитвы на чужом языке изо дня в день. Возможно, что-то в его взгляде выдало Шиноду, потому что Габриэль чуть подался вперёд и тихо сказал: — Но я здесь не только ради ваших пациентов… — Что?.. — доктор очнулся и смущённо кашлянул. — Они сегодня дают представление по случаю Хэллоуина… Если у вас есть немного времени, вы можете посмотреть его вместе со мной, а затем я предоставлю вам свой кабинет, чтобы вы имели возможность поговорить с каждым из них… Оттарабанив это, Майк поспешно встал из-за стола. — Вы очень щедры, — благодушно улыбнулся в усы священник, медленно поднимаясь вслед за ним. — Я с удовольствием бы посмотрел представление… — Тогда прошу… — Шинода открыл перед гостем дверь кабинета. — Оно вот-вот начнётся… Мои ребята будут нервничать, если я опоздаю на это шоу… Когда доктор и его нежданный гость появились в конференц-зале, врачи других отделений и медсёстры с кухарками и санитарами уже заняли свои места. Джо заботливо приберёг для Майка первый ряд, куда они и проследовали с Габриэлем. Медперсонал изумлённо переглядывался и перешёптывался друг с другом. Лишь пациенты, успевшие войти в свои роли, были невозмутимы. Подумаешь, православный священник… Как только люди не наряжаются на Хэллоуин… Врачи эти странные… Так ведь?.. Итак, воображаемый занавес медленно пополз наверх. Освещение стало тише. По залу разливались звуки таинственной, немного пугающей, мелодии, то нарастающей, то стихающей так внезапно, словно кто-то выдернул провод питания. По мере того, как становилось темнее, два актёра, бездвижно свернувшиеся на сцене, начинали оживать. Было сложно узнать за страшными масками Лиллиан и Честера, но Шинода узнал их по пластике тел. Их движения были прекрасно режиссированы — всё гармонировало с музыкой и наивными декорациями. Майк поймал себя на мысли, что невольно увлёкся их танцем. Жуткий, мрачный грим актёров был дополнен роскошным блеском царственных регалий. Корона, усыпанная стразами, мерцала на голове Беннингтона. Светлые волосы Лиллиан были возведены в высокую причёску и украшены теми же стразами, сверкавшими так ярко, несмотря на приглушённый свет. Когда закончилась чарующая сцена с танцем, зал зашелестел сдержанными аплодисментами. Майк посмотрел на священника, который внимательно смотрел на сцену, поглаживая бороду. Затем он наклонился к доктору и прошептал: — Эти двое близки?.. — Как вы…? — удивился Шинода. — В творчестве гораздо больше души, чем в жизни, — ответил Габриэль. — Бывает, посмотришь на человека — и ничего не скажешь. А бывает, послушаешь, как он поёт — и расскажешь всю его жизнь. Уж вам ли не знать?.. Майк снова уставился на сцену с большим вниманием, чем прежде. А там появился Бобби, разодетый словно принц. Он протанцевал свой круг, чтобы зрители по достоинству оценили его блистательный костюм, сшитый из старых белых халатов. Бобби походил на древнегреческого бога. Белизна его одежды играла в полумраке сцены и выгодно отделялась от мрачных костюмов Честера и Лиллиан. Они в свою очередь закружились в устрашающем танце вокруг Бобби, который играл роль заблудшего прекрасного путника, и кольцо их ритуального танца вокруг него смыкалось всё сильнее. Парень метался из стороны в сторону, но поделать ничего не мог. В руках Короля и Королевы возникли тяжёлые цепи, которые они накидывали на него, как паутину. — Хорошо играют… — донеслось откуда-то из зала. «Играть всегда проще, чем жить», — подумал Майк. В результате второго танца Честера и Лиллиан Бобби оказался прикованным цепями к стене. Он очень натурально изображал страх и страдание. Доктор заподозрил, что в этот момент он не играл, и какие-то триггеры заставили парня чувствовать себя не в безопасности. Он уже хотел остановить спектакль, как услышал дикий смех мисс Аллен. В её руке была швабра, изображавшая факел, и Джо, переодетый летучей мышью, установил у ног Бобби нарисованный на куске картона костёр. Тот открыл рот в немом крике ужаса, и Шинода успокоился. Он знал, что его пациент никогда не кричит — в критических ситуациях он только плачет и стонет. «Да, хорошо играют», — мысленно усмехнулся Майк. Агония Бобби закончилась тем, что на его белые одежды набросили чёрную вязаную шаль, и он поник головой. Бурная музыка стихла и сменилась вдруг тихой и мелодичной. Джо направил луч от настольной лампы на лицо мёртвого путника, создавая эффект казнённого Христа. Во всяком случае, не по этой ли причине священник хмыкнул?.. Лиллиан приблизилась к своей жертве, взглянула на его лицо, провела по его щеке ладонью. Затем она посмотрела на Честера и отпрянула. Она начала метаться по сцене в сольном танце, полном боли, скорби, отчаяния. Пока Беннингтон разглядывал лицо Бобби — молчаливое и безжизненное. Затем на сцену выбежали остальные пациенты-актёры. Это была стая летучих мышей, которая вилась в коллективном танце вокруг Честера. В какой-то момент музыка резко оборвалась, и все фигуры на сцене застыли. Застыла и Лиллиан, повалившись на пол. Когда музыка возобновилась, летучие мыши подхватили её под руки и передали в объятия Беннингтона. Они сняли оковы с тела погибшего путника и, продолжая танцевать, опутали ими Короля и Королеву, сделав невозможными их попытки разорвать объятия. Но они продолжали стоять неподвижно, тесно прижавшись друг к другу, не замечая ни цепей, ни мышей. У их ног возник тот самый картонный костёр, и все пациенты затянули жуткую песню, состоящую не из слов, а лишь из неясных звуков, превращая эту сцену в какой-то древний магический ритуал. Это впечатление усиливалось и тем, что они взялись за руки и принялись танцевать в хороводе вокруг Лиллиан и Честера, прикованных друг к другу посреди костра. Главные герои горели заживо. Собравшиеся зрители смотрели заворожённо, отмечая, как органичны и цельны были все актёры, будто у них был один внутренний мир на всех, словно они могли подключаться к сознанию друг друга, так, будто они понимали каждый другого с одного взгляда. Но вот хор стал смолкать. Голоса затихали по очереди, последним был воздушный тембр рыженькой Эммы. Финальная нота вышла — и фигуры в костре вдруг зашевелились. Честер и Лиллиан сняли друг с друга страшные маски. Они посмотрели друг другу в глаза и поцеловались. — Конец! — объявил радостный и возбуждённый режиссёр. Сегодня он добился продолжительных и щедрых оваций от врачующей его публики.