"R" is for red and rrrr!

— … ну заблудился немного, хотелось прогуляться… — Двадцать минут ходьбы, прямая дорожка от дома к дому — как ты мог заблудиться?! — громким шёпотом кричит, чуть на голос не срываясь, взрослая девушка, легонько ударив юношу полотенцем. — Ты представляешь, как я волновалась? Прогуляться ему, видите ли, захотелось, по лесу в ночи! — всплескивает руками. — Ох уж эта тонкая и романтичная натура поэта! А если бы ты вообще не смог найти дорогу обратно, а если бы на тебя напали дикие звери, Чимин? Тот лишь взгляд отводит, корзинку к себе прижимая, а по телу проходится дрожь от всего пережитого, отражаясь на его бледном личике. — Ну всё, Лия, не дави на него, — вмешивается мужчина, стоящий рядом, опуская руки на животик своей жены. — Тебе нельзя сейчас так нервничать. — Прости, — тихо выпаливает Чимин, голову виновато опуская. — Когда ты уже перестанешь быть таким беспечным и повзрослеешь, брат? — устало выдыхает та, и, сжав руки супруга, отходит к тому, мягко обнимая родственника. Вялое, уставшее тельце опускается на холодную постель. Пальцы плавно развязывают шнуровку на красном плаще и кладут его в сторону. Юноша в одну точку пялится, слышит, как скрипит половица за дверью, шёпот тех двоих, а после всё резко стихает, заменяясь звенящей в ушах тишиной и цокотом кузнечиков за окном. Отчего-то такая тяжесть внутри, а сердце и вовсе болезненно сжимается при воспоминании столь горестных жёлтых глаз сверхъестественного создания. «Почему все считают меня плохим?» Чимина передёргивает, и он на спину падает, звёздочкой на кровати распластавшись. Такое чувство, что он лишь на пару мгновений прикрыл тяжёлые веки, всё думая о загадочном волке в лесу, а на него уже налетает некто маленький и шумный. И, распахнув глаза, юноша сощуривается от резкого яркого солнечного света, а на нём сидит смеющаяся племяшка. — Просыпайся, Чи! — она тыкает страдальчески застонавшего парня в живот. — Мама зовёт всех кушать, а я голодная, как волк! — Как волк? — сонно повторяет тот, потирая глаза и глядя, как стучит башмачками девочка, спрыгнув с него. — Ага, злой и голодный волк, р-р-р-р! — она мило рычит, пальчиками делая подобие клыков, после убегая из комнаты. — И вовсе он не злой… — бубнит Чимин, набок переворачиваясь и глубоко вздыхая. Вновь повстречавшийся оборотень покоя не даёт, находясь в его голове постоянно уже на протяжении двух суток. Юноша делать ничего не может, сидит над пустым белым пергаментом, лишь пачкая перо в чернила. В свои юные годы ему удалось пробиться в люди с помощью своего таланта, попав в ученики знаменитого поэта, и уехать в большой город. Чимин всегда отличался от мальчиков в своем поселке: меньше всех, хрупче и более утончённый, такой мечтательный и ранимый, внимательно слушающий любимую бабушку, обучившую его чтению и письму, подарившую ему надежду и мечту. А так же излюбленный красный плащик, точно подбадривающий в трудные времена и согревающий в холодные. Юный поэт откидывается назад, прислоняясь спиной к стволу дерева, откладывая в сторону бумагу и глаза прикрывая. Он полной грудью втягивает аромат сушащегося сена на поле, до него доходит пение птичек и ржание лошадей. Как же он скучал по этому — такого в городе не прочувствуешь. Скучал по своему родному дому. «Его больше нет» — проскальзывает в сознании, и глаза медленно открываются, тут же обращаясь на полосу необъятного леса. Чимина некая тоска охватывает и желание снова увидеть тот горящий взгляд, поговорить с одиноким волком и, наверное, утешить его глубокую печаль. — Я к бабушке, не ждите к ужину, — бросает юноша, накидывая на себя плащ и собирая в корзинку горячие пирожки, приготовленные им же чуть ранее. — Ради всего святого, только вернись к ночи, хорошо? — в след ему говорит сестра, обеспокоенно провожая его взглядом. — Не броди один по лесу. И Чимин, чуть было не ляпнув, что будет не один, язык прикусывает, на выходе потрепав девчушку по волосам. Чем дальше в чащу, тем больше ком волнения в груди образуется. Откуда человеку знать, что оборотень всё ещё будет где-то неподалёку от тропинки? Что на этот раз он будет всё столь же добр и не пожелает на этот раз навредить ему? Вместе с волнением и крупицы страха закладываются внутри, отзываясь покалыванием в кончиках пальцев. — Ч-Чонгук? — несмело зовёт юноша, отдаляясь от лесной протоптанной дорожки, ведущей к домику бабушки, стискивая рукоять корзины, и, прочистив горло, уже намного громче повторяет: — Чонгук, ты здесь? Это я — красная шапочка… ты назвал меня так, помнишь?.. Чонгук! С каждой минутой всё более страшно становится, а деревья кажутся абсолютно идентичными, тропинка вовсе теряется и, кажется, он блуждает по кругу. Сам себя же успокаивает, с периодичностью продолжая звать оборотня. И в одно мгновение, даже вскрикнуть не успев, нечто большое и пушистое напрыгивает на него с пригорка, мягко повалив на землю. Если бы не горящие необычные глаза, слишком умные и понимающие для обычного животного, то у Чимина бы сердце от ужаса остановилось, но оно наоборот в облегчении сжалось при виде будто бы улыбающейся морды здорового волка, обнажившего в улыбке острые зубы и высунувшего язык. А последнее после, такое шершавое и влажное, проходится по всей половине лица ойкнувшего юноши. Массивным хвостом от радости то и дело из стороны в сторону виляет, легко ударяя поджатые ножки человека. — Так рад меня видеть, Чонгук? — хихикает тот, потихоньку расслабляясь и не говоря о том, что изначально он безумно напугал его, не желая вдруг обидеть столь радостного волка. В подтверждении который кивает и поскуливает, ещё несколько раз облизнув румяную кожу. Чонгук поверить сперва не мог своему чуткому слуху, уловившему тоненький голосок где-то вдали. Ему казалось это плодом его воображения, которому до завывания хотелось бы ещё раз встретиться с прелестной красной шапочкой. В таком несбыточном и слепом ожидании и проходили последние дни оборотня, впервые за много лет бродившего всё чаще у лесной людской дорожки и той самой деревушке в низине. А, как завидев мелькнувшую красную ткань, сердце вовсе в разы сильнее заколотилось, гоняя горячую волчью кровь по организму, что тот с места моментально кинулся к юноше. — Н-ну хватит… ты меня слюнявишь, — пыхтит взволнованно Чимин, неловко улыбаясь, всё ещё косо поглядывая на внушительные клыки. — У людей не принято облизываться, не знаешь? Чонгук на момент задумывается, пасть закрывает и моргает несколько раз, наконец слезая с него и помогая встать, утыкаясь головой в его спину, чтобы о него облокотились. Он прямо в его глаза, а такое чувство, что в душу, заглядывает, и кивает куда-то в сторону, за собой зовя, а Чимин, поддаваясь его чарам и уверенностью в нём, корзинку подбирает, смелее ступая к нему. Юноша немного пугливо стопорится перед входом в пещеру, находящуюся в разрыве скалистой горы, в то время как волк уже ловко залетает внутрь, прыгая по неудобным выступам, скрываясь в темноте. Пока Чимин медленно, немного боязливо и в напряжении поднимается по бесформенным булыжникам, на изгибе локтя удерживая корзину, Чонгук уже обратно возвращается в человеческом обличии. Одетый, что самое главное, в свободные штаны и рубашку, он быстро преодолевает расстояние до юноши и тут же его на руки подхватывает. Лица оказываются в столь опасной близости, что Чимин дыхание задерживает, ощущая волчье на своих устах и по инерции шею его обхватывает, чтобы не свалиться. Но Чонгук держит крепко, к себе прижимает того, у кого под рёбрами скукоживается маленький комок мышц, и запросто преодолевает «препятствия», занося его в пещеру. Против всех ожиданий встречает она не мраком и сыростью, а дневным светом, теплотой и целой кучей разных людских вещиц. Но, что самое удивительное — в конце пещеры трава и показываются деревья где-то дальше, говоря о том, что это лишь проходной путь сквозь гору в совершенно иные, неизвестные леса и равнины. — Ты здесь живёшь, Чонгук? — юноша, опущенный на землю чуть ранее, с интересом разглядывает это место. — Мг. Хотел показать, — проговаривает тот, бесшумно, ногу в ногу идя за человеком, всё принюхиваясь к сладкому мучному запаху. — Не думал, что ты ещё придёшь. — Ты ведь хотел пирожки — вот я и принёс тебе, — мило улыбается Чимин, приподнимая корзину. А у другого аж глаза загорелись и расширились, и, вместе с собирающейся слюной, тянет руку, от которой тут же заветное блюдо отводят, недоверчиво взглянув на его запачканные ладони. — Зачем это? — хмурится оборотень, послушно давая лапку, то есть, руку Чимину, что промывает её дождевой водой из сосуда, стоящего по другую сторону пещеры. — Мне не нравится. — На них же грязь — так есть нельзя, — выдыхает, теперь уже вытирая насухо и только после разрешая изголодавшемуся парню съесть заветное любимое блюдо. — Ты что, всегда голодный? — Мг, — кивает Чонгук, уплетая за обе щеки, распластавшись на камне от наслаждения, умилённо дёргая ушками. А человек, подперев голову рукой, принимается по-другому, внимательней и ближе разглядывать его. Красив. Очень красив и мужественен. Его широкий стан впечатляет, даже устрашает. На мощной шее странный шрам, как и небольшой на скуле. Длинные отросшие чёрные волосы местами спутаны, где-то и вовсе грязь застыла, образовались колтуны, и оборотень умудрился даже нацеплять колючек — то же самое и на виляющем хвосте. Чимин не понимает, что на него находит — рука сама по себе тянется к волосам, кажется, самого опасного хищника на земле и вырывает мозолящий глаза сорняк. И тут же цепенеет вместе с остановившимся от испуга сердцем, так и оставляя руку у головы изумлённого оборотня, прекратившего даже жевать. — Изви-ни, — заикается юноша, собираясь было к себе прижать ладошку, как другой её перехватывает за запястье и на свою макушку опускает меж поднятых ушей. — Приятно, — бурчит Чонгук, прильнув больше к ладони, продолжая поедать пирожки. А другой сглатывает, уголки губ приподнимает и смелее пальчиками поглаживает мягкие, густые волосы, шире улыбаясь, когда оборотень довольно глаза прикрывает, позволяя тому почесать себя за ушком. Чимин и вовсе посмеивается, ближе к нему присаживаясь и вторую руку укладывая на его голову, гладя его с детским восторгом в глазах. Он спутанные длинные прядки меж пальцев прокручивает, пытаясь колтуны распутать и засохшую грязь убрать. Но оборотень на эту попытку нос кривит и шипит, с подозрением косясь на улыбающегося человека. — Такой волосатик, — шепчет сам себе, а громче добавляя: — Не против, если я завтра постригу тебя? — А это больно? — хмурится Чонгук, на что юноша смеяться начинает. — Ну что ты? Нет, конечно же, я всё сделаю аккуратно, — умиляется с этого волка Чимин. — Ты мало что знаешь о человеческом мире, да? — Угу, — как-то виновато опускает ушки тот. — Мне никто не давал шанса узнать. — Почему? — склоняет голову юноша, поправляя красный капюшон, вообще его после вниз опустив. — А ты не видишь? — резко, немного грубо огрызается оборотень, напрягаясь сразу. — Я же чудовище, в которого кидают камни и гонят отовсюду, потому что отличаюсь от людей, потому что монстр. — Ох, Чонгук~а… — жалобно ломает брови Чимин, неуверенно поднося ручонку к нему, но отчего-то мешкая. Ему так жалко того, что сердце в груди сжимается в клубочек, а преданность и надежда во взгляде напротив, что неотрывно смотрит на его ладошку, чтобы она, наконец, коснулась его, точно подбадривает. И юноша, переборов остатки страха, скопившееся внутри, перед этим оборотнем, аккуратно опускает руку на его плечо и поддерживающе стискивает. — Ты не чудовище, — тихо говорит, перехватывая его глаза своими, — а хороший и милый волчонок. Не слушай никого: ведь только опьянённый диким страхом способен обозвать монстром человека с таким чистым и искренним взглядом. Чонгук не моргает, не дышит почти и глаза округляет, чувствуя незнакомый трепет внутри, покалывание в кончиках пальцев и как в животе в круговороте заходятся все те бабочки, которых волк случайно проглотил, играя с ними. Он вдруг вперёд поддаётся, обхватывает талию юноши и моськой утыкается в ложбинку меж шеей и плечом. Застывший с трелью в сердце Чимин в себя приходит только тогда, когда шершавый язык оставляет влажную дорожку на чувствительной коже, моментально вгоняя в краску. — Т-так нельзя делать, Чонгук! — смущённо пищит тот, скукоживаясь и отстраняясь от всё обнюхивающего и облизывающего его оборотня, на ватные ножки подскакивая. — Почему? — на полном серьёзе хмурит брови и бубнит другой, недовольно хвостом ведя. — Люди не лижут друг друга, — пуще прежнего краснеет Чимин, глаза опуская. — А я видел, что да, — сощуривается, складывая руки на груди. — Они чуть не съедают один одного своими ртами! — Ты имеешь в виду поцелуй? — вскидывает брови тот. Как вдруг его хватают за руку, притягивают на себя и усаживают на свои колени, ладонь опуская на бедро юноши, а другой фиксируя голову за подбородок, губами приближаясь к его приоткрытым. — Хочу поцелуй. Чимин икает от неожиданности и успевает увернуться от горячего дыхания, обжигающего щёчку и краешек рта. Он спрыгивает с сильных ног оборотня и не придумывает ничего лучше, чем намочить пальцы водой и прыснуть их в скривившегося недовольно волка. — Нет, плохой волчонок! — начинает причитать с румянцем на лице и колотящимся сердцем, уперев руки в бока. — Нельзя садить незнакомцев себе на колени и целовать их! — Но ты же не незнакомец, — обиженно бубнит Чонгук, надувая губы. — Но и не любовник, — ещё больше вспыхивает, уже личико под стать плащу закрывая ладошками от смущения. — Так стань им, — хмурится, не понимая, в чём проблема. А Чимин, не выдержав, лепетать быстро начинает про людские отношения, как они устроены и их этапы, пока не осознаёт, что прикорнувший к скале оборотень уже размеренно сопит, умилённо причмокивая и ушками дёргая. На что человек лишь вздыхает сперва, а после тепло улыбается, рядышком присаживаясь и только-только ладошку опускает на густые волосы, как голова на его бёдра падает, издав странный сонный звук. Молодой поэт, возвращаясь вечером домой в сопровождении своего ласкового зверя, ловившего по пути бабочек, с трепетным чувством смотрит на это и нехотя прощается, смелее поглаживая и его волчью форму, даже лбом уткнувшись на мгновение в его вытянутую мордочку. Пускай и в обществе неприемлемы были отношения мужчины с мужчиной, а в их поселении и подавно издавна основой всего древние семейные традиции являлись, но в большом городе ведь всё иначе. Чимин там впервые лицезрел возлюбленного своего учителя, как они нежно воркуют в ночи, укрывшись от глаз посторонних. И узнал тогда, что многие писатели и поэты своё вдохновение ищут в руках мужских, а не женских, что они все изысканные и необычные для этого мира натуры, отличающиеся иным мышлением и взглядами. Чимин же понял в те времена, что такой же. А сегодня, что, на самом деле, не против был бы испробовать на вкус губы оборотня и, возможно, ощутить своей обычно холодной мраморной кожей горячее сильное тело. Юноша полночи под угасающей свечой мазал чернилами пергамент под порывом нахлынувшего вдохновения, не подозревая даже о том, что мечтательно вздыхает на холме, где лес заканчивается, глядящий на него волк через окно. Обороняет домик в конце села, своего человечка и так несправедливо желает у его ног лежать и согревать, а не здесь, на сырой траве.