Once upon a star / Однажды под звездой

      Он ощущает себя кораблем, у которого оборвалась цепь якоря и который теперь несется в самое око бури.       Ни затормозить, ни развернуться, ни избежать крушения…              Сначала он не верил, что с ним это и правда происходит — и оттого не мог сразу совладать с ситуацией, срывался и ошибался, принимал странные и даже необдуманные решения и потом за них расплачивался.              Затем его паруса надувал гнев, потому что он опять чувствовал себя беспомощным в плену стихии, которая никогда не спрашивает его мнения, а крутит его жизнь как угодно ей.       Гнев из-за того, что он такой слабый и безвольный.       Из-за того, что он на протяжении своей жизни раз за разом попадает в шторм, но так и не научился выходить из него без последствий для себя, поэтому в итоге каждый раз сдается и бессильно опускает руки.              Спорить и торговаться с бурей — бесполезно и иррационально, но он пытался, так пытался снова и снова. Страдал сам и мучил Галфа этими их экспериментами, которые неминуемо проваливались и утягивали их еще глубже в бездну.       Они оба захлебываются и тонут, но при этом продолжают барахтаться изо всех сил, каждый пытаясь спасти себя, но, видимо, не друг друга — почему-то… Потому что протянуть руку помощи — так просто и так сложно одновременно, так как всегда есть страх, что ее презрительно оттолкнут. Или не посчитают достойным спасения, потому что ты всего лишь чужой человек, случайно встреченный на жизненном пути и мимо которого бы при других обстоятельствах просто бы прошли мимо. Но сейчас они насильно связаны друг с другом. И если уж Мью не понимает, что сам чувствует по этому поводу, то уж на какое понимание можно рассчитывать со стороны Галфа?              И вот теперь наступил самый темный час в их плавании, когда отчаяние захлестывает настолько, что ты не видишь ни малейшего лучика света.       Отчаяние потому, что у тебя кончились силы, а завершения этой трагедии все еще нет на горизонте.       Отчаяние, черное и безнадежное по своей природе, потому что тебя неимоверно притягивает к этому человеку, а ты не можешь понять: это только из-за того, что вы соулмейты, или потому что он тебе и правда нравится?              Да, он за это время с лихвой ощутил всю эту мистическую хрень с “чувствовать присутствие другого”, потому что его просто физически тянет в сторону этого солнца, которое по невероятному стечению обстоятельств сейчас для него светит, пусть и вынужденно.       Почему-то заботится о нем.       Готовит ему еду, такую простую и домашнюю, но такую вкусную, потому что для него.       Разговаривает с ним и слушает его. Слышит его.       И с ним можно быть самим собой: уставшим, раздраженным, тихим, активным, сонным, молчаливым, болтливым. Поворачиваться каждой своей гранью — и все равно не получать отторжения или упрека. Это так странно и непривычно, что сильно пугает.       Да, есть у них и определенные проблемы: то самое почти болезненное напряжение, что возникло между ними с самой первой секунды и нарастало до тех пор, пока стало ясно, что они не могут быть просто друзьями — как бы ни старались. И где-то подспудно Мью понимал, что они будут друг для друга или никем, или всем — промежуточного варианта у них просто нет. Понимал, но даже внутри себя боялся это озвучить, потому что это сразу отметает те уловки, что они пытались провернуть, и делает их изначально бессмысленными.              Самое страшное было признаться, что ему понравилось.       Понравилось быть с ним. Находиться вместе в одной квартире, в одной реальности.       Понравилось просто смотреть на него, тайком, улавливая возможность, отмечая каждую черту лица, каждый жест, каждый вздох, каждое слово.       Понравилось наслаждаться каждой секундой рядом и ощущением дома, которого у него уже не было много-много лет.       Чего уж там: понравилось доставлять Галфу удовольствие — настолько, что его собственное возбуждение вскипело и перелилось через край, захлестнув его с головой.       Понравилось видеть его смущение и пламенеющие щеки.       Понравилось держать его в объятиях, сгорая самому дотла и повторно воспламеняясь от его огня.       Нет, понравилось — это неправильное слово. Он сходил с ума от тех ощущений, что в нем будил этот человек: слишком больно, слишком остро, слишком хорошо, слишком правильно…              Но потом случился разговор с отцом — и новый приступ яростного негодования из-за того, что им опять управляют, который вылился в резкое импульсивное предложение все разорвать. Мью несмотря на шкалящие эмоции с затаенным напряжением внимательно смотрел на лицо нонга в тот самый момент, но тот даже не заикнулся о том, что он против, даже не подал вида, только вздрогнул, напрягся и помрачнел. А это значит… ему тоже не нужна эта связь? Ведь он кожей чувствовал смущение и неловкость, которые исходили от Галфа все это время. И он не слепой, потому что видит, как тот его сторонится и даже избегает порой, пропадая в своей комнате или в университете.              Видимо, ему тоже крайне неприятна вся эта ситуация, но он стоически терпит и молчит, поэтому и последовал их визит в клуб и знакомство с Миной. И первые встречи с ней.       А Галф все молчит.              Он даже пробует иногда приобнимать девушку или просто дотрагиваться до нее, зная, что парень об этом точно поймет. А та даже поцеловала его в щеку.       А Галф все молчит. Отстраняется, холодеет и молчит.       Только просит предупреждать, когда у них свидания, чтобы быть готовым к неприятным ощущениям. Так официально и рационально, что вот даже нечего ответить.              И Мью предупреждает и продолжает встречаться с ни о чем не подозревающей девушкой, к которой он не испытывает ровным счетом ничего кроме отчаянного стыда за то, что вот так ее использует. Потому что она на самом деле милая и приятная, и любой другой на его месте был бы просто счастлив быть с такой.       Но не он.       Потому что в его голове только чьи-то темные и полные натянутой боли глаза и горестно поджатые губы, которые было так сладко целовать. Но это странное колесо продолжает вращаться, его не остановить, ни затормозить — да и никому, наверное, это не нужно, ибо избавление от связи соулмейтов будет освобождением для них.       Для Галфа.              И он пропускает его день рождения из-за глупейшего стечения обстоятельств и снова видит этот немой укор, на который ему нечего ответить… кроме как ускорить их разрыв, потому что видит, как такие отношения все больше и больше тяготят Галфа: тот с каждым днем все больше и больше замыкается в себе. Мью понимает, что каждое его “свидание” — это испытание на прочность не только того, насколько он сам низко может пасть, но и пределов терпения младшего, ибо только он испытывает боль при каждом его контакте с Миной.              Чем он думал, когда накануне пришел в комнату с пакетом “помощи”? Явно не мозгом, потому что этот полный укора и боли взгляд был как пощечина, после которой он почувствовал себя окончательным ничтожеством, причиняющим боль всем вокруг: и Галфу, и этой несчастной девушке, которая по ужасному стечению обстоятельств стала инструментом в их играх с судьбой.              Он, конечно же, покупает цветы, потому что Мина заслуживает хотя бы такого знака внимания. Тот факт, что он полнейший мудак, который использует ее для своих целей, вообще обсуждению не подлежит — за это он точно будет гореть в аду после того, как сожрет себя сам сотни раз.              Это самое ужасное свидание в его жизни: неловкое и напряженное. Разговор с трудом клеится, потому что он явно волнуется. А еще потому, что перед глазами у него сейчас не лицо милой привлекательной леди, а улыбка его солнечного мальчика, которая, кажется, навсегда для него потухла.              Вы пробовали когда-нибудь обнимать манекен в магазине?       А целовать его?       Тогда вы примерно представляете, каково это, когда ты трогаешь не-своего-соулмейта, а чужого человека. Ни тепла, ни трепета — только тактильные ощущения от касания чего-то или кого-то.              Губы легко касаются чужих губ на пробу, но Мью ничего не ощущает: ни бабочек в животе, ни даже теплого волнения. Он отстраняется и смотрит на смущенное лицо, залитое румянцем, и содрогается от неправильности ситуации.       Пытается продолжать и углубить поцелуй, аккуратно придерживая деву за плечи — и его затапливает волна ненависти и отвращения к себе, потому что, зажмурившись, при этом пытается представлять, что сейчас ласкает и целует совсем другого человека, который в данный момент, видимо, загибается от боли ответной реакции…              — Прости, — он отстраняется, — я не могу…              — Что? О чем ты? — Мина явно шокирована происходящим, на ее лице вот-вот покажутся слезы. — Пи`Мью…              — Прости, правда прости! — он держит ее ладонь в руках, успокаивающе поглаживая. — Я не тот человек, который тебе нужен — правда. Ты милая, хорошая, очень красивая. Я пытался себя обманывать и надеяться, что у нас с тобой может что-то получиться, но я ошибался: мне нравится другой человек. И да, можешь меня за это ударить — я заслуж…              Пощечина обжигает правую щеку. А у нее тяжелая рука...       Слезы катятся по щекам Мины:              — Убирайся!              — Мина, я…              — Убирайся!!!              И правда: что он может сказать в свое оправдание? Ничего, ему и правда нет прощения. Поэтому остается только безмолвно бросить последний извиняющийся взгляд на человека, которого он только что так сильно обидел, и уйти.       Чтобы его сердце загрохотало в груди от страха, что с Галфом из-за этого могло что-то случиться…              Наверное ему придут несколько десятков штрафов, потому что летел по улицам города не разбирая дороги — только бы успеть!       В их квартире подозрительно тихо. Неужели?.. Сердце вновь пускается вскачь, когда он дергает ручку двери: закрыто.              — Галф? — стучит костяшками пальцев по косяку.              Рука нашаривает телефон в кармане и набирает самый важный номер.       “Абонент временно недоступен…”       Черт, что же делать?              — Галф! — уже повышает голос, почти кричит, а затем прислоняет ухо к двери, пытаясь прислушаться.              Тишина.       Ни шороха, ни звука.       Страшная и давящая тишина, которая холодным ужасом пробирается под кожу, поэтому нет больше времени на раздумья и сомнения: подтянув согнутую в локте правую руку к груди, он группируется и изо всех сил бьет всем телом по двери, вынося хлипкий замок, шипя сквозь зубы из-за ушиба.              Свет из коридора озаряет скрючившееся на постели тело — и Мью бросается на колени, чтобы схватить холодную ладошку одной рукой, а второй дотронуться до щеки, легко похлопывая и пытаясь привести в чувства:              — Галф, пожалуйста… очнись…              Дыхание парня слишком поверхностное для глубокого сна, что пугает еще сильнее, потому что его глаза не открываются несмотря на все попытки до него достучаться. Слезы сильного страха уже невозможно удержать внутри, когда он умоляет:              — Пожалуйста, проснись! Пожалуйста…              Рука соскальзывает на область чуть ниже локтя, чтобы накрыть ладонью звезды, как бы согревая их, в надежде, что это как-то поможет.       И молится.       Всем богам он молится, чтобы ему удалось исправить эту дурную ошибку, в которой виноват только он один.       И надеется, что его воззвания работают, потому что ощущает, как тепло начинает накапливаться под его пальцами, оживляя метки их связи.              Темные ресницы трепещут на бледных щеках, но все же приподнимаются.       Он реально был готов ко всему: к ненависти, злости, презрению, игнору.       Но эта теплота и нежность во взгляде режут сильнее ножа его и так израненную душу. И слова, которые выбивают последний воздух из легких:              — Я думал, что они больше не будут мне сниться…              — Кто — они? — шепчет, потому что голос пропадает из-за комка в горле.              — Сны, в которых мы любим друг друга.              Чужая (нет, родная!) ладонь ложится на его лицо, кончики пальцев ласково проходятся по скуле, поглаживая, а большой палец касается губ, заставляя их раскрыться от мягкого прикосновения:              — Пожалуйста, давай побудем так еще немного, а потом уже проснемся. Я не хочу, чтобы снова было больно.              Мью дрожит.       Его трясет от той боли и нежности, что он видит в глазах напротив — и которые вторят тем чувствам, что бурлят внутри него самого, поэтому еще сильнее прижимается к руке Галфа, поворачивает голову и целует внутреннюю поверхность ладони, замирая в таком положении.              — Почему ты плачешь?              Видимо, влага, аккумулировавшаяся в уголках глаз, попала и на руку его соулмейта.              — Потому что тебе больно.              — Мне сейчас не больно, Мью, — тот даже улыбается, когда это говорит. — Видишь, во сне на мне все еще есть твои звезды, а ты меня любишь. Откуда тут взяться боли?              Мью опускает голову и снова смотрит на знаки, что связали их так резко и бесповоротно. Они по прежнему вызывают у него неоднозначные эмоции, но что он знает точно: он не хочет, чтобы его солнечный мальчик страдал.              — Полежишь тут со мной? Не хочу, чтобы сон заканчивался и наступало утро…              Он кивает: как можно отказать в такой малости?       Галф немного отодвигается, давая ему место, чтобы можно было лечь спиной, не выпуская ладонь из захвата — как будто это какая-то гарантия, пусть даже на несколько часов, что они будут рядом друг с другом.       Вместе.              Руки, что обнимают его со спины, дарят неимоверное тепло, но не из-за естественной температуры тела или потому что Мью холодно. А потому что его окутывает любовь этого человека, окружает со всех сторон, защищает, придает сил.              Это настолько ощущается даже на физическом уровне, что от этого перехватывает дыхание.       И от нежности, что все сильнее расцветает в сердце и подпитывает ту призрачную надежду, о которой он даже и не смел мечтать.       Поэтому он не отказывает себе в удовольствии провести ладонями по этим любимым рукам, проходясь пальцами по пяти звездам, которые чередой выстроились на коже обожаемого им человека чуть ниже сгиба локтя.