Once upon a star / Однажды под звездой

      Они сидят на кухне, и каждый неловко ковыряет свою еду. И исподтишка бросает взгляд на соседа.              После сцены в ванной между ними повисли нити хрупкого доверия и надежды, которые сейчас они оба боятся задеть и порвать, поэтому даже как будто почти не дышат. Это напряжение, кажется, можно пощупать рукой, поэтому и кусок в горло никому не лезет, но Галфу надо поесть — и Мью подвигает ему ближе порцию с омлетом:              — Если не хочешь кашу, которая у меня получилась так себе — попробуй хотя бы это. Его я купил внизу в кафе, пока ты принимал душ.              Галф впервые за утро улыбается:              — “Так себе”? Ты себе льстишь, потому что безжалостно ее спалил… у тебя просто талант портить еду.              — Зато у тебя талант готовить именно так, как я люблю.              Говорить вот так просто и прямо о том, что ты чувствуешь — странно и необычно, поэтому он запинается почти на каждом слове. И еще потому, что ловит очередной потрясенный и почти неверящий взгляд, но брать свои слова обратно не собирается.       Ему многому еще нужно научиться и над многим в себе поработать, но если даже такие мелочи помогут — он будет делать над собой усилие, преодолевать страх и говорить о том, что для него сейчас важно. И что он хочет донести, потому что его так давно никто не слушал и не слышал кроме его соулмейта.       И Галф… вроде бы не против, потому что в ответ лишь еще больше смущается до милых красных ушек и снова утыкается в свою тарелку.              Отношения между ними все еще крайне хрупкие и напряженные, но кажется, что уже что-то неуловимо изменилось, потому что даже кончики пальцев ощущают тепло, что исходит от младшего.       Как будто уже есть какое-то неверящее ожидание в его глазах, мимике, жестах. Осторожное, боязливое, но какое-то предвкушающе-радостное. Словно ребенок, который делает вид, что он уже слишком взрослый, чтобы верить в Деда Мороза, но при этом все равно подспудно ждет чудо и свой подарок под елкой наутро 1 января.              Мью не уверен, что сможет дать парню желаемое и оправдать его ожидания, но он и правда старается и каждый день обнажается все больше и больше, борясь со своим страхом. Не физически, конечно, хотя ему радостно ловить этот зависший взгляд каждый раз, когда он по какой-то причине оказывается без верха в одном помещении со своим соулмейтом. Или когда носит майку-безрукавку, и тот очевидно залипает на его руки, иногда зачарованно почти протягивая ладонь, чтобы дотронуться, но потом как будто вспоминает что-то и отворачивается, полыхая уже традиционным смущенным румянцем.       И это дает надежду, что несмотря на проблемы, между ними все еще есть притяжение, обоюдное и сильное. Потому что все еще в ушах звучит эхо тех слов, что вселили в его сердце отчаянный трепет:              Я и подумать не мог, что тоже тебе нравлюсь…              Тоже.       Тоже!       Поэтому Мью продолжает раз за разом снимать с себя броню и почти наживую кожу под ней и являть своему миру в лице Галфа реального себя: покалеченного и изломанного, не умеющего любить и доверять. И с диким страхом ждать очередного приговора, что такой он не нужен… и не получать его.              Это удивительно, но чем больше он открывается, рассказывает про детство, свои проблемы в семье, увлечение музыкой, неудачи и проколы, тем больше Галф поворачивается к нему. Тем ближе тот становится, тем меньше бежит от него и отстраняется.       Как будто его не пугает этот поврежденный остов, который является основой его соулмейта, потому что он внимательно слушает все, что Мью на него вываливает — и не сбегает. Конечно, старший начинал с мелких доз и незначительных признаний, но не встречал отторжения, а поэтому смелел с каждым днем все больше и больше. И захлебывался от надежды.       И того безусловного принятия, которого у него никогда не было.       Но все же оставались некоторые темные пятна в его жизни, которые сложно озвучить и принять даже для себя самого…       

***

      Гитара в его руках лежит уже настолько привычно, что как будто он с ней и не рвал отношения на столько лет. Подушечки пальцев уже даже успели загрубеть от постоянного общения со струнами до того, как он начал использовать медиатор на постоянной основе.              Краем уха он слышит скрип двери, но не подает вида, что заметил что-то, потому что знает: Галф в этом случае как всегда смутится и сбежит. А так хотя бы некоторое время постоит у входа в лоджию и послушает, даже если так и не решится зайти — и, скорее всего, так и будет, потому что тот постоянно напоминает какого-то испуганного зверька, который уже перестал быть диким, но так и не стал домашним.              Иногда Мью смелеет настолько, что может даже немного подразнить или даже смутить, когда они сталкиваются физически — конечно, совершенно случайно (нет). Придерживать его за талию или плечо и наблюдать за тем, как яркий румянец разливается по нежной коже — это особый вид удовольствия, немного даже мазохистический, потому что сильно хочется дотронуться до этой розового свидетельства волнения на гладкой щеке, но в то же время не хочется напугать и оттолкнуть напором. Поэтому приходится действовать крайне аккуратно, постоянно себя сдерживая.       Придвинуться на сантиметр и замереть, оценивая, не перегнул ли.       Сдвинуть руку чуть больше, успокаивающе поглаживая спину и ощущая пальцами дрожь под ними.       Опустить взгляд на губы, которые Галф тут же невольно пытается увлажнить, прикусывая или облизывая, или даже призывно приоткрывает, сам того не осознавая, чтобы чуть приблизиться, а затем все же опомниться и отстраниться, как будто разум все же возобладал над чувствами. Но даже такие маятниковые колебания подпитывают надежду, что даже страх боли не забивает притяжение между ними, поэтому Мью продолжает крайне медленно, шаг за шагом, уменьшать дистанцию, но не давит, чтобы не спугнуть и не свести на нет все предыдущие усилия по сближению.              И именно поэтому позволяет вот так “тайно” наблюдать за ним, потому что понимает: нужно дать понять, что рядом с ним — безопасно и комфортно. И сам Галф выбирает степень близости и интенсивность их взаимодействия. Ну а он со своей стороны может лишь немного мухлевать, создавая “случайные” инциденты, которые чуть-чуть накаляют между ними воздух и делают томление еще более нетерпимым с каждым днем — для обоих, по крайней мере он на это надеется.              Телефонный звонок отвлекает его от мыслей о стратегии захвата этой маленькой, но гордой крепости.       Незнакомый номер. Снова отец развлекается после того, как он добавил его номер в черный список? Но все же решает поднять.              — Господин Чончививат?              — Да, это я.              — Добрый день, вас приветствует менеджер из звукозаписывающей компании ThaiStar Records. Вы отправляли нам свои записи — и мы внимательно их изучили.              Это же та студия, что несколько лет назад ему отказала. И что они теперь от него хотят? Разбирали старые архивы и нашли его песни?              — ThaiStar Records? Но я…              Он растерян и пытается сообразить, что вообще тут происходит, как на лоджию влетает Галф и прикрывает ладонью его губы, чтобы старший не успел закончить фразу. И одними губами шепчет:              — Пожалуйста, послушай… не отказывайся.              — Господин Чончививат? Вы меня слышите?              Мью все еще смотрит в темные глаза, полные какого-то радостного волнения, но тянется рукой к ладони, что не дает вырваться и звуку, чтобы сдвинуть ее немного в сторону и прижаться к ней щекой:              — Да, слышу.              — Так вот: мы послушали ваши новые песни и готовы обсудить дальнейшую работу с вами. Будет у вас возможность подъехать к нам завтра в три?              — Завтра в три? — автоматом проговаривает, все еще не понимая, что происходит.              На что Галф яростно кивает головой: соглашайся. И он не сопротивляется, потому что не в силах отказать своему нежному чуду:              — Да, могу.              — Тогда жду вас, на ресепшене для вас будет заказан пропуск.              Гудки оповещают о том, что разговор уже окончен, но он до сих пор не может выйти из ступора и удивленно смотрит на телефон в руке, а затем переводит взгляд на Галфа, чья рука все еще лежит на его щеке.              — Что это было?              Тот явно волнуется и традиционно смущается:              — Это был мой тебе прощальный подарок.              — Прощальный? — внутри все рухнуло из-за сильной боли, потому что ему казалось, что между ними уже начали крепнуть ростки доверия и появилась надежда на счастливый исход.              — Да, это было накануне твоего свидания, когда я планировал съехать к Майлду и искать себе жилье. Я… записал себе на флешку твои песни, чтобы у меня осталось хоть что-то от тебя, — тот отчаянно краснеет от стыда, признаваясь в содеянном. — И подумал, что могу сделать что-нибудь хорошее для тебя напоследок. И вот…              Галф испуганно замолкает, явно ожидая гнева или порицания, но у Мью нет таких эмоций — только выбивающее дух изумление и щемящая нежность в груди, поэтому он целует ладонь, что все еще обрамляет его лицо, а затем ведет ею вниз, чтобы она в итоге остановилась в области сердца.       Чтобы его соулмейт тоже по отчаянному биению сердца понял, какие чувства сейчас его разрывают.       

***

      Он закрывает за собой входную дверь и обессиленно приваливается к стене, а затем и вовсе сползает по ней, обхватив себя руками.       Холодно, как же ему холодно…       Замерзает не только его тело несмотря на изнемождающую летнюю жару — заледенели его чувства.              — Мью? — сквозь толщу льда пробивается голос. Единственный голос, который, вероятно, сейчас до него может достучаться.              Говорить сложно, почти невозможно. Поэтому он прикрывает глаза, чтобы попробовать собраться с силами.       И корка льда начинает таять и трескаться, потому что его сжимают в объятиях и привлекают к себе, что-то успокаивающе бормоча в макушку. А Мью понимает, что потоки талой воды начинают смывать горечь и боль, что были скрыты под толстым ледяным панцирем.              — Поплачь, — ладонь нежно проходится по его лицу, вытирая слезы. — Поплачь, если тебе так будет легче — только не закрывайся, не прячь все внутри… я тут, рядом с тобой. Ты не один…              Видимо, теперь его черед рыдать как ребенок, утыкаясь в чужое плечо.       Ребенок, чье детство закончилось так внезапно вместе со смертью матери и который так резко стал взрослым.       Ребенок, от которого отказался его отец — не фактически, конечно. Но от того, кем он был — ну или мог бы быть.              Руки, что баюкают его, поднимаются все выше. И теперь одна из них обнимает за плечи, а вторая — ласково гладит по голове, перебирая волосы, пока Галф продолжает шептать срывающимся из-за собственных слез голосом:              — Все хорошо, я с тобой, все хорошо… Я рядом и готов тебя выслушать, если ты захочешь со мной поделиться.              Горький комок в горле мешает говорить, но все же Мью умудряется из себя выдавливать слово за словом, перемежая их некрасивыми рыданиями и всхлипами:              — Я раньше приносил свои записи в эту студию, но тогда провалил прослушивание, потом поступил в университет и думал, что навсегда распрощался с творчеством. Но сейчас им понравилась моя музыка — правда понравилась… Они попросили прислать еще и другие мои песни. Не факт, что я сам буду выступать, но по крайней мере смогу попробовать себя как автор.              — Так это же прекрасно! Сбудется твоя давняя мечта. Зачем плакать? — Галф продолжает вытирать его выступающие слезы.              — А потом я случайно услышал от одного из сотрудников, что первый раз я провалился не потому, что мои песни были ужасными, а потому что кто-то заплатил за это.              Обнимающие его руки и тело, к которому он прислоняется, каменеют.              — Это был твой отец?              Теперь Мью четко понимает, почему этот человек — его соулмейт.       Потому что так тонко понимать и считывать его может только он.              — Да.              Их глаза встречаются, и во взгляде партнера он видит отражение своей собственной боли, а также участие и понимание. И ни грамма жалости.              — Почему? Почему он так сделал? Он же знал, как это для меня важно, — хриплым шепотом.              — Я не знаю…Правда не знаю.              — Неужели мои мечты и мои желания — это нечто настолько ничтожное? Неужели мои чувства настолько не важны, что с ними не нужно считаться? Неужели я — пустое место, человек, которого так легко можно подвинуть?              — Важны. И ты важен, очень важен для меня.              Галф обхватывает его лицо обеими руками и проводит большими пальцами под глазами, убирая горькие слезы с кожи, а затем дотрагивается до влажных соленых дорожек уже губами, дрожа и задыхаясь.       Мью тоже трясет от эмоций, что бурлят внутри, но которые именно сейчас лавой выливаются наружу, поэтому он отчаянно смотрит на парня, как будто умоляя… о чем?       А тот явно знает лучше, потому что наклоняется и разделяет с ним его боль в сладко-горьком поцелуе единения душ.