Ножи и иголочки

      Когда игла входит в край раны впервые — Петр воет и понимает, почему Андрей так навязчиво подставлял свое запястье под его зубы. Кажется, он вгрызается от боли в чужую плоть так, что без нее скрошил бы друг об друга зубы. Петру много чего кажется. Глупый и ранимый младший Стаматин, вечно кажется, вечно видится, что люди к нему презрительны или что он ничего не стоит, горе от ума, вечно надумывает себе, о чем убиваться.       Петр физически чувствует, как нить движется сквозь его кожу, как сталь поддевает плоть и тянет мясо один край к одному, и не чувствует, как брат прижимает его к себе тесней, настолько он глохнет от боли. На и без того горящие красные глаза накатывает влага, хотя он думал, что уже выплакал за сегодня все до капельки. — С… С-сколько раз еще так?       Петр старается смотреть только в пол. Странно: вид того, как кожа покорно расступается под скользящей по ней бритвой, успокаивает его, но перспектива смотреть, как Данковский сшивает его раны обратно… в кишках холодно. Смотреть на свои грязные ботинки, на серые швы между плиткой, пялиться на собственный ремень, только бы не видеть, как другие опять латают его ошибки. — Стежки не считают, считают швы. Повезло, что мозги у тебя на место встали сразу, и обойдешься сегодня одним. — А еще морфия нет? — Все, что могу потратить, я вколол. Эфира и опиума не проси, я даже нитки трачу под расписку. — Ну тог… БЛЯДЬОГОСПОДОБОЖЕ- — Считай, что боль неразлучна с рукой хирурга. Может, что-то дельное в голову вобьет.       Хочется пошутить, что раз у хирургов такие замечательные руки — пусть Даниил поучает его, скажем, хорошей поркой, а не заносчивым нытьем, но ощущение стали в свежей ране не дает внятно лепить слова одно к другому. Когда Петру зашивали обе руки — он проснулся уже заштопанный, с аккуратными черными стежками и воющим сквозь слезы от радости братом возле кровати. Делать это наживую было почти невыносимо. Больнее, чем резать, в тысячу раз — господи, да как Данковский может считать этот ад поучительным?!       Еще три стежка в тишине, только Петров скулеж в чужой большой палец и утешающее шипение Андрея около уха. Тело горит от его хватки, он стискивает Петра за талию так, что трудно дышать, но отпихнуть его, как бы ни хотелось, страшно — если Петр дернется сейчас, нитка в чужих руках натянется… от одной мысли об этих ощущениях его колотит.       Даниил и не пытается осторожничать ни с хирургической иглой, ни с языком. — Шить, кстати, было бы немного и легче, если бы мне было куда воткнуть иглу среди рубцов и царапин.       Петр закрывает глаза и опять стискивает в зубах Андрееву кожу, хотя кричать и не хочется. Зато Андрей, чтоб его, сдерживаться даже не пытается. — Отцепись от него, а. Не видишь, как он натерпелся! Не даешь эфира, так хоть соль не сыпь.

Игла — внутрь, цепляя свежую поперечную царапину.

— А мне, значит, еще и носиться с ним надо, как гувернантке! Он это все сделал, он же от этого и мучается, это просто факт.

Нить тащится насквозь через плоть, и Петр чувствует каждое ее волокно.

— Данковский, придержи язык. Я говорю тебе не носиться, я говорю притвориться хотя бы, что у тебя сердце есть. Представляешь, как он себя чувствует после такого? Его не обвинять, его пожалеть надо!

Игла -- наружу, кожа тянется к коже.

— Ну-ну, твоя жалость ведь так замечательно помогла ему не повторить свою оши-       Петр запрокидывает голову и просто коротко кричит, как можно натуральнее и при этом громче, изображая, что ощущения от иглы снова стали невыносимы. И брат, и Даниил затыкаются, наконец — Андрей снова стискивает Петровы плечи, с жалостливым вздохом прижимаясь к его шее, а Данковский закатывает глаза и опускает голову, снова полностью погружаясь в работу над единственным черным швом. Петр решается даже взглянуть на разрез и тут же зажмуривается, укусив себя от ужаса и отвращения за язык — нить грубо стискивает ровные створки раны вместе, мясо к мясу, из-под нее все еще сочится кровь, но тело все равно расступается сразу после нее. Словно два его куска стали ненавистны друг другу, как только Петр их разделил. Как будто его тело само силится умереть, а Данковский, как и положено врачу, тащит его к свету и воздуху за вороные патлы.       Вторую половину шва они завершают в тишине. Андрей даже дышит тихо, только неотрывно смотрит на снующую руку в перчатке и утешающе гладит Петра по локтю целой руки. Данковский несколько раз подает голос, но Петр затыкает его, начиная с разной степенью правдоподобности охать и стонать, стоит тому открыть рот. Пусть косится и фыркает, пусть хоть три часа его отчитывает, когда все заживет, только бы держал язык под замком, пока тело терзают, пронзают и тянут, а в голове багряная каша — слушать его в таком состоянии больнее невыносимого.       Наконец его рану, зашитые и умытые мокрой тряпкой, укрывают слоями бинтов. Данковский провожает их до дверей своей маленькой квартирки и встает на пороге перед открытой дверью, скрестив руки на худой груди. — Как ухаживать ты и сам знаешь. Ты вообще у нас скоро специалистом будешь по таким делам большим, чем я, а?       Петр опускает голову. Ногти сами тянутся царапать и колупать марлю, чуя впившиеся в кожу нитки под ней. Он помнит, как ныли и чесались прошлые, ставшие за эти два года шрамами, как мучительно и хорошо было цеплять ногтями нити, бередя незаживающую плоть… Андрей говорит раньше, чем он. — Заткнись. Честное слово, Дань, не звери меня. — Тебе не выгодно на меня злиться, Андрей, тебе не к кому больше будет ходить самому и таскать… Его. Ну? — Данковский поворачивается к Петру, хочет, похоже, поднять его лицо за подбородок, но его отпихивают раньше, — Мы объяснять ситуацию собираемся, гражданин пострадавший? Могу и рот заодно зашить, раз ты так не любишь им пользоваться по назначению. — Андрей велел тебе заткнуться, вот и молчи!       Петр вскидывает голову, пялится на Даниила сквозь лезущие в глаза пряди, но кадык предательски дрожит. Отвратительно, отвратительно — трястись от ужаса перед человеком, едва достающим тебе макушкой до груди… Андрей берет его за плечи и разворачивает к себе. На его лице опять выражение страстного сострадания, той жалости, за которую Петр один раз спьяну попытался выцарапать ему глаза. — Но правда, Петь… Пожалуйста, объяснись. Я не желаю тебе зла. Почему ты это сделал? Я понимаю, ты передумал, позвал меня, я не виню тебя, но не понимаю… Чего тебе надо, я все добуду!       Петр пытается вывернуться, скулит от боли, слишком сильно в забытьи дернув больной рукой — Андрей тут же испуганно отскакивает, выставив руки перед собой. Вспышка боли помогает хотя бы на секунду успокоиться, вздохнуть и прикрыть глаза. — Я. Не пытался. Убить. Себя. Я говорил тебе это еще дома. Я… Я успокаивался. Я не рассчитал длину и глубину. Случайно! Плохо было, вот я и… И крови было так много… Я пришел к тебе, испугавшись, брат, думал, ты мне поможешь, а ты! — Но зачем ты вообще это делаешь? Разве это не попытка убить себя понарошку? — Я… Я не знаю. Хочется, чтобы было настолько больно, что больнее уже не будет.       Но Андрей продолжает молчать и смотреть с любящей жалостью. И Данковский не раскрещает рук на груди, только с фырканьем поворачивается к Андрею. — Ты ему помог. Предлагаю… обсудить ситуацию тет-а-тет. Тебе есть что рассказать, мне будет что ответить. Петр, останешься в моей спальне? Бритвы я храню в ванной, Андрей, не бойся, да и не думаю, что он будет сегодня еще… Дурить.       Петр сжимает руку в кулак — в этот раз от натяжения швов с губ срывается только отчаянный вздох вслух. Ударь ведь его, главное, по этому точеному носу — самому будет только больней. Петр знает, что они будут делать. Его будутᅠа н а л и з и р о в а т ьᅠвместо того, чтобы послушать правду из его уст. Вгрызаться в каждый его поступок, перетирать каждое его слово и взгляд, препарировать его существование, как трепыхающуюся лягушку...В его отсутствие.

«Истерия — тяжелый диагноз, тебе не стоило забирать его из клиники.» 

«Значит, санитарам не стоило его поколачивать.»

— Я иду домой. Ты, Данковский, идешь нахер, я кровью в следующий раз истеку, чем на пороге у тебя покажусь. Ты, Андрей, как хочешь. Хочешь торчать тут и болтать с ним — наслаждайся, хочешь домой — иди, мне плевать. Я хочу спать.       И Петр разворачивается на каблуках, и шагает в холод ночной улицы, не оглядываясь и не забирая с вешалки Андреева пальто, в которое тот кутал его по дороге сюда. Мостовая и фонари плывут перед глазами, как спьяну, но сильней всего тошнит от того, что ему не нужно оглядываться, чтобы знать: брат тащится за ним собакой.