je montre l'amour en hiver

Она была здесь чужой. Словно тарантул в пчелином улье. Кагами поджала губы, глядя как Агреста обступили зрелые женщины, настоящие светские львицы, не иначе: отточенные перед зеркалом улыбки, идеально-прямые спины и уложенные умелыми руками волосы… Никакой дешевизны и вульгарности. А как они говорили! Кагами невольно вслушивалась в речь одной из дам: приятно-низкий тембр голоса, в котором играла величественная неторопливость и ловко подобранные слова — так стелится грамотно-написанная симфония под отточенными пальцами музыканта. Молодых девушек было совсем мало, они хладнокровно взирали на людей вокруг, а вроде никого не одаривали даже взглядом (попробуй разбери) и ни на шаг не отходили от своих кавалеров. Кагами хмыкнула, поймав на себе несколько презрительных взглядов от рабочего персонала, пробежавшихся по её небрежно взлохмаченным волосам и классическому костюму: Цуруги ненавидела платья. Юбки, сарафаны — ещё куда ни шло, но платья! «Полная чушь. Меня попросили выглядеть прилично, и я с этим справилась», — подумала она, уверенно направляясь к Адриану. — Никому не выгодно обрезать пути крупных поставщиков, легче создавать видимость борьбы с наркоторговлей, ловя мелких сошек — говорила одна из женщин на южный манер слегка растягивая гласные. — Вы, Адриан, как никто другой должны понимать это. Кагами похлопала Агреста по плечу. — Вы правы, Мадлен, — учтиво бросил он— Прошу меня извинить. Адриан повернулся к недовольной Цуруги, вопросительно поднимая брови. — Какого чёрта я тебе здесь понадобилась? — зашипела она, стоило им отойти подальше от скопления людей. — Да ладно тебе, — Адриан подал Кагами бокал шампанского. — Я хотел, чтобы ты отвлеклась от всего скучного и угрюмого. — О да, всегда мечтала отвлечься от своей грязной работы, посетив подпольный аукцион, — скептически заметила Кагами. — А если серьёзно, Адриан, сбагрить картину ты мог бы и без моего участия. — Мог бы, — согласился Агрест. Он прислонился плечом к колонне, спрятав руки в карманы брюк. — Но, видишь ли, редкий рубин с короны византийской принцессы сам себя не украдёт. Последние слова он произнёс очень тихо, незаметно поглядев по сторонам. Кагами обречённо вздохнула и разом осушила свой бокал. — Только не напивайся, — предупредил невзначай Адриан и выпрямился. — Как только объявят наш лот под номером «9» (моё любимое число, кстати), ты отправишься в зал для персонала, откуда выносят ценности и заменишь нужный камень поддельным. Камеры будут выключены, а вот охранника придётся обойти. Цуруги нахмурилась, отправляя в рот виноградину, стащенную с красиво оформленного стола. — Ну и где я возьму подделку? Сделаю из пластилина? — спросила Кагами. — Внутренний карман твоего пальто, оставленного в гардеробной, — ответил Адриан, и не давая Цуруги возмутиться, схватил её под локоть. — Идём, нам пора. Кагами насупилась, понимая, что Агрест вновь втянул её в очередную афёру, как обычно, не предупредив. «Зато он платит, и платит за твою работу хорошо», — злорадно напомнил внутренний голос. — Аукцианатором является Боб Рот, тот ещё экземпляр, но я не раз спасал его шкуру, поэтому… — Проценты, которые он получит от продажи картины, будут совершенно мизерными? — Именно так, — подтвердил Агрест. — Но самое интересное, что я точно знаю, кому достанется портрет. — Ты заделался в экстрасенсы? — растерянно уточнила Цуруги, оглядывая зал, где должна состояться основная часть аукциона. — Видишь ту седовласую даму с низеньким китайцем? К слову, это её муж, — полушёпотом произнёс Адриан, разворачивая Кагами. Она не сразу поняла, о ком идёт речь: нетипичная для подобных сборищ пара, находилась на дальних местах. Женщина с замысловатой причёской производила несколько зловещее впечатление, напомнив Цуруги учительницу по географии в старшей школе. От воспоминаний о позорных минутах, проведённых перед картой, растянутой на школьной доске, Кагами стало дурно: она никак не могла запомнить названия всех столиц Европы. Китаец рядом с нею несколько нервно оглядывался по сторонам, постоянно одёргивая галстук-бабочку. — Мадам Ленуар трижды вдова и одна из самых богатых женщин Франции, — прозрачно намекнул Агрест. — Она давно коллекционирует живопись, особенно ту, что имеет какую-нибудь жуткую историю. — Пф, не понимаю я таких закидонов, — откликнулась Кагами, занимая место рядом с Адрианом. — Я бы коллекционировала ретро-автомобили. — Каждому своё, — с философским видом подметил Агрест. На небольшую сцену тем временем вышел смуглый, поджарый мужчина и начал вступительную речь, которую Кагами решила успешно пропустить мимо ушей. — Сегодня у нас в программе необычные предметы искусства… Цуруги ждала, когда объявят первый лот. Им оказалась чернильница, которая по легенде когда-то давно принадлежала Анне Австрийской… Кагами усмехнулась: кто мог поверить в подобную чушь? — Мы с Лилой обнаружили предполагаемый дом, где держат сам-знаешь-кого,  — прошептала она Адриану на ухо, когда начался торг. Агрест сдержанно улыбнулся, взглядом давая понять, что Цуруги выбрала не совсем подходящее место для подобных разговоров. А Кагами изнывала от скуки и духоты. Прошёл час, когда объявили только третий лот. «Боже, до чего же долго», — сетовала она, пялясь в потолок. Растянувшись в кресле, Кагами принялась мысленно представлять недалёкое будущее: как они попадут в дом? Кем окажется похититель? Лила пообещала следить за жизнью вокруг предполагаемого логова, собирая последние крупицы информации. Она говорила что-то о чердаке и соседях жалующихся на шум. «Эти чудаки думают, что к ним завезли призрака, прикинь?» — потешалась Росси, щёлкая длинным ногтём по клавиатуре смартфона. Потом она заявила, что по горящему свету в окнах можно вычислить, когда Робин дома. Кагами надеялась, что всё сложится как надо, не зря ведь она объездила половину Парижа, разыскивая тех, кто был причастен к похищению. Они все клялись в верности Агресту, на свой манер, но всё же Цуруги была уверена: будь на её месте кто-нибудь из розыска, они бы выложили всю правду, не задумываясь. А самых упёртых всё рано или поздно заставили бы говорить. Но эту тему для разговора с Адрианом Кагами решила отложить на неопределённое время. Наверное, она задремала, погрузившись в раздумья, потому что тычок, прилетевший ей в межрёберье, послужил полной неожиданностью, возвратив из туманного небытия на Землю, а точнее, в шумный зал. Бойкий голос лицитатора объявил победителя восьмого лота. Кагами протёрла глаза, готовясь подняться на ноги в нужный момент. Краем глаза она заметила, как Адриан подобрался, будто сам всё это время провёл в томительной засаде. — А сейчас, дамы и господа… Агрест наклонился к Цуруги: — Пора. Кагами поднялась с самым непринуждённым видом. Она забрала пальто в пустынном фойе, после чего отправилась извилистыми коридорами к нужному помещению, одновременно пытаясь сообразить, как ей отвлекать охрану. Возле дверей с табличкой «только для персонала» стоял внушительного вида парень. Кагами предположила, что за полами тёмно-серого пиджака скрывается кобура с пистолетом: проверять желания не было. — Извините, мсье, — придав своему голосу твёрдости, заговорила Цуруги. — До меня дошёл слух, что камеры в зале не работают… Настоятельно советую проверить. Охранник замялся, видимо, решая, как поступить в данном случае. — Если с моим товаром что-то случится, виноваты будете вы, — чуть резче заявила Кагами и развернулась, делая вид, что уходит. Она остановилась за углом, осторожно выглянув, чтобы подсмотреть, как охранник потоптавшись на одном месте, бросился в подсобку. Кагами выдохнула и не желая тратить время, приступила к выполнению задачи. К тому времени, когда она, пусть и запыхавшаяся вернулась к Агресту, стало ясно: его предсказание сбылось. Мадам Ленуар выиграла торг. * Осколки водопадом посыпались в раковину и на пол. Маринетт усмехнулась, вспомнив глупое суеверие. Несчастье настигло её внезапно, задолго до разбитого зеркала. Маринетт не верила в несчастья, а только в испытания, что преподносит сама жизнь. А их на счету у Дюпен-Чен было не сильно много, словно нечто свыше оберегало от забот и серьёзных тревог. Маринетт всё давалось просто, она словно и не жила, а играла, где всё соблюдало её правила. Легко находила общий язык с людьми, очаровывая даже тех самых стереотипных озлобленных девушек, с которыми сталкивалась на работе. Все неприятности обтекали её, и в свои цветущие двадцать, Дюпен-Чен не знала ни бедности, ни серьёзной хвори, ни беспощадности разбитого сердца. С последним просто — влюблённая в саму жизнь, она не находила в своём сердце места для людей. И сейчас она, та Маринетт, что совсем недавно убирала улиток с дорожки, опасаясь, что тех раздавят суетливые прохожие или велосипедисты, — приняла решение немного поменять правила, которым следовала всю жизнь. Поэтому выбрала самый крупный и острый кусок стекла, предварительно натянув рукав толстовки, чтобы не порезаться. Сердце стучало громко, как боевой барабан, подчинённое мысли о скором сражении. Маринетт замерла, прижавшись к стене, той самой, за которой продолжала разноголосо петь столь желанная свобода. Секунды струились медленно, тягуче, как мёд, но незаметно переливались в минуты, а те приближали Дюпен-Чен к неминуемому. Скрип люка взорвал ранимую тишину, Маринетт ощутила, как осколок впивается в ладонь, защищённую плотной тканью. — Что это с тобой? — голос Роби заставил сердце Дюпен-Чен вздрогнуть. Роби медленно приближалась, по-прежнему скрывая глаза за стеклами очков, а волосы под кашемировым платком. Маринетт видела, как изогнулись пухлые губы в злой улыбке, а потом услышала смех. Роби отвернулась на миг, пересиливая приступ хохота, а когда вновь показала своё лицо Маринетт — на нём играла ненависть. — Собиралась убить меня, мышка? — певуче протянула Роби. В её интонациях больше нельзя было найти той привычной больной нежности и тошнотворного обожания. У Маринетт перехватило горло. Роби мягко наступала на неё, глядя с уверенным превосходством, как хищник на свою жертву. — А хватит ли сил у такой хилячки как ты? Дралась ли ты хоть раз в жизни? Что ты вообще делала, помимо дефилирования и улыбок на камеру, а? Маринетт промолчала. Роби усмехнулась, видимо находя в её безмолвии признак поражения. — Ты мне противна, — прошипела она. — Как быстро ты поверила во всю эту чушь с больным обожанием! Это окончательно убедило меня в твоей испорченности. Ты просто смешна. — Что ты несёшь? — не удержалась Маринетт. — Воспринимай это как исповедь, — с этими словами Роби достала ключ и присев на корточки, схватила Дюпен-Чен за щиколотку. — Я ненавижу тебя всем сердцем, Маринетт. Потому что ты грёбаная шлюха. Маринетт неверяще уставилась на свою ногу, свободную от оков. — Почему? — выдавила она. — Потому что ты разрушила мой брак, — Роби поднялась во весь рост. — Ты полезла к Тео, запудрила ему мозги и… — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — Маринетт покачала головой. — Кто ты? Твой голос… Я чувствую, что он знаком. Роби вновь рассмеялась, хрипло, истерично, как психически больная. А потом заговорила, наполняя каждое слово горькой желчью. — Не знаю, что ты сделала, но он говорил о тебе не замолкая, так много, что меня начало тошнить от одного твоего имени… — Это какой-то бред, — Маринетт попятилась и поражённо застыв, произнесла. — Ты и впрямь сумасшедшая. — Ты повторяешься, — Роби отступила, на её губах заиграла дрожащая улыбка. — И Тео так говорил. Но в конце-концов сумасшедшей будешь ты. С этими словами она развернулась, сохраняя на губах грубое выражение отвращения, и ушла, оставив люк распахнутым. Пальцы Маринетт задрожали, на пол с глухим стуком упал обломок так и не пригодившегося стекла. Воздух в один момент показался твёрдым, сухим, как нагретый песок. Маринетт задыхалась и не могла ступить шагу, хотя в голове пульсировала одна простая мысль: бежать. Бежать, не оглядываясь, наплевав на босые ноги, и грязную одежду, не останавливаться, даже когда лёгкие будут гореть… Бежать. Но Дюпен-Чен парализовало. Она сделала крохотный шаг вперёд, чувствуя, как всё пережитое нагоняет её неизбежным цунами. Вот она идёт по парковке, и вокруг неё всё замерло в ожидании катастрофы, резкий рывок за плечи, холодная кожа чужой перчатки, прижатая к её рту, с целью заглушить её безумный, испуганный крик. Расплывчатые очертания комнаты, запах плесени и пыли, глубокая чернота и слабость, жуткая слабость, когда нельзя даже согнуть пальцы. Натаниэль шепчет, что вытащит её, и Маринетт почти верит, но не может проронить ни слова. Ей снова сделали укол… Тьма пахнет кровью. «Нет, это в прошлом, я спасена, я должна выйти отсюда», — Дюпен-Чен неимоверным усилием отгоняет от себя навязчивые воспоминания и выныривает наружу. Обострившийся за несколько последних дней, слух, ловит чью-то осторожную, легкую поступь внизу. Маринетт почему-то охватывает новый виток паники, на этот раз остро привязанной к настоящему. Не успев придумать ничего более разумного, Дюпен-Чен заползает под кровать, находя своё бешено бьющееся сердце одновременно в животе и под горлом. Под кроватью пыльно, в носу мгновенно появляется раздражение, и приходится делать усилие, чтобы не чихнуть. — Есть кто живой?.. Или мёртвый? — женский голос доносится приглушённо, но Маринетт с поспешным облегчением замечает, что не слышала его раньше. И мгновенно чувствует новый приступ страха, железом пристающий к языку. Ведь у Роби были помощники — забывать об этом непозволительно. Шаги раздаются на одном уровне с Маринетт, и она медленно поворачивает голову на полоску света, и тут же видит светлые кроссовки, с переливчатыми полосами на боку и тонкие женские щиколотки, с полоской оголённой кожи. Вскоре ноги исчезают из поля зрения Дюпен-Чен. Слышится скрип двери, отделяющей санузел, а после лёгкое присвистывание. — Адриан! Где тебя черти носят? Взгляни! — Да-да, можешь поорать ещё громче, чего уж там, — приятный мужской тенор кажется Маринетт почти родным, как и манера говорить небрежно, с нарочитой ленцой. — Что ж, кажется, мы пропустили всё веселье, как думаешь? — Твоё мнение, что это значит? — шёпотом поинтересовалась девушка. — Где Маринетт? С ней ведь… — Маринетт, выходи, где бы ты ни была, — насмешливо протянул мужской голос. — Мы не кусаемся. Если не попросить. — Хватит маяться дурью, — раздражённо отозвалась девушка. — Мне кажется, мы опоздали… И вообще… Хренасе! Ты видел эту чёртову цепь? И в этот момент Маринетт чихнула, выдавая себя с головой. — Ага, — торжествующе объявил мужчина. — Предсказуемо… Маринетт крепко зажмурилась и выползла на свет.