Предпоследний день лета

***

      Когда Рем узнал, то ещё долго сидел на кровати, тупо уставившись в одну точку. Он хотел посмотреть Сириусу в глаза и спросить: «Почему?!», но не мог себя пересилить. Он был до тошноты рад, что в камеру его не пустят. Рем несколько дней провёл, как в бреду, и не помнил, когда в последний раз ел.       Незнакомый патронус возник в его комнате: — Мистер Люпин, вы не могли бы аппарировать сейчас в дом Андромеды Тонкс? Нужна ваша помощь.       Зелёная краска на крылечке кое-где облупилась. В носу защипало. Усилием воли он заставил себя не вспоминать Сириуса, играющего с племянницей в мяч. В знакомой кухне остро пахло лекарствами. Муж Андромеды протянул ему руку и сказал устало: — Андромеда в больнице. Нам не с кем оставить Дору. Она хотела видеть именно вас. — Меня? — растерялся Рем. — Неловко вас беспокоить, но некогда придумывать другое решение. И Андромеда вам доверяет. — Да, конечно, я сделаю всё, что нужно, — кивнул Рем. Мужчина снова пожал ему руку и вышел за дверь.       Рем облизал пересохшие губы. Знает ли она о Сириусе? Сказать ей? Ей, вроде, восемь всего, сможет ли она понять?       Рем поднимается по лестнице и неуверенно стучит в деревянную дверь, которая, протяжно скрипнув, открывается сама собой.       Нимфадора сидит на голом полу, поджав под себя ноги, и рисует в альбоме. — Привет, — старается он изобразить улыбку. Получается ужасно. Он рассматривает её, про себя отмечая произошедшие изменения. Как там говорят? Чужие дети растут быстро.       — Это тебе. — Он даёт ей своего старого плюшевого медвежонка, которого схватил с полки за секунду до выхода. Нимфадора поднимается, кладёт игрушку в кучу других и протягивает Рему маленькую ладошку. Он осторожно пожимает её. Её светло-голубые глаза внимательно его разглядывают. Каштановые волосы заплетены в два задорных хвостика. — Что ты рисуешь? — вежливо интересуется Рем. Он боится, что её родителям не понравится, что он скажет ей о Сириусе, но ни о чём другом он думать не может. — Я рисовала тот август, когда ты меня спас, — пояснила Нимфадора. — Смотри, это мама, это ты держишь меня за руку. А это, — она указала на энергично закрашенную чёрным маркером фигуру, — дядя Сириус.       Сердце Рема упало куда-то в желудок. Конечно, она знает. Он накрыл подвернувшимся ему пледом небрежно заправленную постель и сел на самый краешек. — Нимфадора, — начал он, но она звонко запротестовала: — Я Тонкс, ты забыл? Девочка-которая-всё-ещё-не любила-своё-имя плюхнулась на кровать рядом с ним. Рем замолчал. Он будто забыл все слова. Что он может ей сказать? Что Сириус теперь будет до конца жизни гнить в тюрьме, окружённый существами, которые высасывают радость капля за каплей? — Рем, — она осторожно дотронулась до его руки. — Я подслушала, что из-за дяди Сириуса убили ни в чём не повинных людей. И теперь он в тюрьме. Он хотел было её укорить, что подслушивать нехорошо, но кто он такой, чтобы её учить?! — Послушай, я знаю, что это звучит ужасно… Но Сириус… Рем почувствовал во рту металлический привкус. Он хотел сказать, что Сириус не злой человек, но не смог соврать. Рем помнил, с каким удовольствием Сириус изводил однокурсника, лишь бы показать свою крутость. Помнил, как Сириус шутил о его болезни. — Я не верю в это, — звонко крикнула Нимфадора. — Это всё неправда, мой дядя не такой! Его иногда заносит, но он никогда не предал бы друзей! Он не убийца! Какой взрослой она стала. — Понимаешь, — с отвращением к себе произнёс Рем, — Визенгамот установил, что Сириус действительно… — Значит, этот твой Визенгамот — полный идиот! — закричала Нимфадора, вскакивая с кровати и меряя комнату шагами. То тут, то там на полу валялись игрушки, и она со злостью распинывала их ногами. Рем не знал, что и сказать. Ему стало до слёз стыдно, что он-то сразу поверил в виновность лучшего друга. А раз поверил, значит, мог предположить заранее. Мог предотвратить. Он ненавидел Сириуса за смерть Джеймса и Лили, но даже ни на секунду не задумался: а, может, суд ошибся? Но слишком свежи были воспоминания, в которых Сириус, желая отомстить школьному недругу, чуть не сделал Рема невольным убийцей.       — Я закончу школу, стану главным аврором и спасу дядю Сириуса! — пылко воскликнула Нимфадора, стукнув маленьким кулачком по столу. — Или он сам убежит и вам всем докажет, что он не виноват! Её волосы из каштановых вдруг стали ярко-красными.       — Вот бы он тоже был метаморфомагом, — тяжело вздохнула она. — Тогда бы он обманул охранников и сбежал. Рем, я скучаю по нему, — вдруг всхлипнула Нимфадора, протянув к нему руки. Рем обнял девочку и неожиданно для самого себя заплакал. Нимфадора смотрела на него, раскрыв рот. Слёзы всё текли и текли по его щекам, и он ничего не мог с этим поделать. Он уткнулся лицом в раскрытые ладони и молча глотал солёную влагу.       Рему было невыносимо стыдно. За то, что он не смог спасти друзей. За то, что боялся навестить Сириуса в тюрьме. Что так быстро поверил в его вину и что не предотвратил, не понял, не узнал. Что не смог забрать ребёнка Лили и Джеймса. Другой ребёнок что есть силы обнимал его за шею. — Рем, не плачь, — прошептала Нимфадора. — Пожалуйста, не плачь, а то и я заплачу. А будущим аврорам плакать никак нельзя. — Я… не могу, — твердил он, — не могу больше думать об этом. Как там Сириус, в этой тюрьме, ну почему он сделал это?! — Не верь! — шептала Нимфадора. — Я не верю, и ты не верь. Сириус умный, он сможет сбежать, я точно знаю. — Все остальные… умерли, — невнятно проговорил он. — У меня больше никого нет. — Рем, — серьёзно произнесла она, — у тебя есть я и всегда буду, слышишь! Я тебя не брошу.       Маленькая девочка гладит по голове молодого мужчину. Он пытается улыбнуться, и у него, вроде бы, получается. Он смотрит в её серьёзные тёмно-синие глаза и видит в отражении себя. И, кажется, вытащить его нельзя.