Истории о деде (и дедах)

      Отправили дядю Лёву с игрушкой, которую он хотел племяннице подарить, к Полинке. Пусть погостит да трататушеньки свои, что в голове набекрень пошли да поразбежалися, в кучку соберёт и больше такой дуростью не мается.       С утра пораньше пришли к семье соседи с хутора ближнего, стали Тымофэя кликать. А тот, богатырь, с вечера намаялся родным помогать со скотиною и спал непробудным сном. Вышел Борька:       - Светлого дня, сосидушка. Нам Тымофэюшку надобно, захворал кормилец наш, некому овец пасти.       Поёжился Борька, по сторонам поглядел: иней везде, изо рта пар, туманище на дороге стелется – холодрыга такая, что кости друг о друга стучат, пытаясь согреться.       - Да куда ж в серёдке-то октябрьской овечек пасти-то, соседушки? – потирая плечи молвил Борька.       - Дак, - изрёк приземистый лысый и согбенный старичок с кожей, словно кора старого дерева, - у нас жи осень-то якая? Бабьелетовская, во якая! Када солнышко-то нашевское ясненькое в небушке припекает-то. Муравушка, вон, гляди якая сочненькая.       - Твоя правда, старче. – Согласился Борька. - Осень нынче-то тёплая подозрительно.       - Жаркая, - выглянула из-за спины деда веснусчастая внучка лет десяти от роду.       - Жаркая, - согласился Борька. – Ладнушки, пойду Тымофэя кликать да к вам отправлять. Ступайте пока.       Сначала пошёл Борька на кухню, приготовил корзину со съестным для Тымофэя: сырка, колбаски, хлебушка караван небольшой, банку с вареньем, маринованных грибочков. Поставил чайник на печь и отправился тихонько Тымофэя тормошить-будить, подымать, одевать, умывать его лицо круглое и лысину.       Когда Юленька и Гуленька, проснувшиеся спозаранку, заглянули на кухню, Тымофэй, всё ещё клюющий носом, попивал облепиховый час с ежевичным вареньем да закусывал пирожком с фасолью, а Борька в деревянную бутыль мелиссовый чай заливал да потом её в полотенце завёртывал, дабы тёплым долго был.       - О! – хором только и сказали сёстры.       - Да наши соседушки с хуторка Покривного зовут Тымофэя нашего овец пасти.       - А-а-а… - протянули Юленька с Гуленькой, пожали округлыми плечами и принялись хлопотать на кухне, еду греть да накладывать, да столы накрывать для домочадцев.       Борька тем временем накинул кафтан на зевающего Тымофэя, сунул ему корзинку со съестным, оглядел опухшего ото сна парнишку, покачал головой, натянул кафтан уже на себя и повёл под руку овцепаса. Решил проводить, а то вдруг по дороге уснёт. Только дошёл до калитки, сплюнул, побежал в дом, схватил шапку, выбежал – Тымофэй, прислонив голову к столбику, на котором калитка держится, похрапывает тихонечко уже, а молодая индюшка поклёвывает его лапти. Согнал Борька птицу, нахлобучил шапку на голову своего подопечного, растормошил его и повёл к соседушкам с соседнего хутора.       Гуленька с Юленькой в окошко на это посматривали да посмеивались, гадая, как долго Тымофэй овец пасти будет, да чем соседушки заплатят.       Как раз между сёстрами разгорался жаркий спор, когда, потирая сонные глазки, вошла Надюша.       - Ой, Юленька, Гуленька, утречко ясное!       - Утречка светлого! – хором отозвались сёстры, расплывшись в улыбке, увидев жену Кирюши, да тут же злобно друг на друга зыркнули.       - А вы чего с утра пораньше спорите? – улыбнулась девушка.       - Да вот, снова нашего Тымофэя позвали овец пасти… - начала было Гуленька, но тут её перебила Юленька.       - И вот спорим, сколько дней это продлится и чем заплатят.       - Ааа, - протянула Надюша, сладко потягиваясь. – Тымофэй часто то овец, то коз, то коров да лошадей чьих-то пасёт.       - Да-да, - закивали сёстры головами и ткнули друг друга в бока локтями.       - И каждый раз нам то еды какой, али денюжками…       - Кто чем может…       - Платит! – закончили сёстры уже хором, готовые впиться друг другу в патлы из-за того, что одна другую перебивает, а сумничать каждая хочет.       Надюша тихонечко в ладошку хихикнула и решила убраться подобру-поздорову, пока сёстры при ней не передрались.       Ближе к обеду Борька вернулся навеселе, хмельной немного.       - Вместе с хромым кормильцем винцо пил, - подмигнул он старому нахохлившемуся деду и пошёл спать под отборную брань старика, который тоже был не прочь винца напиться.       Под вечер вернулся Тымофэюшка ни жив ни мёртв. Губы синюшные, щёки и нос краснючие, а сам весь белый…       - Як поганка! – воскликнул старый дед и сунул в рот любимую деревянную расписную ложечку со сладкой тыквенной кашей.       - Тьфу, чур меня, чахоточный. – Заворчал себе под нос дед Прохор и прижался к боку своего сына.       - Ты чего это, бать? – Удивился Борька.       - Да кто ж его знает, какое лихо его потрепало-то. Ещё и я подхвачу, чего не доброго!       - Эх, дед, - с осуждением покачал головой Ваня. – Ну нельзя же так. Это, как его… Ну, типо, не по понятиям… Ну… Это…       - Не по-семейному, - добродушно подсказал племяннику Борька.       - Да-да! Именно вот про это я и говорю.       Дед Прохор лишь презрительно фыркнул и отодвинулся от бока сына. Ни от него, ни от внука, понял старик, поддержки ему не видать. С презрительным вздохом и самым наинесчастнейшим видом принялся вечно страждущий колупаться в своей миске с овощным рагу.       Тем временем Тымофэя, под оханья и аханья, преимущественно остальных стариков, затащили в хату, раздели, усадили на лавку, потрогали лоб.       - Кипяток! – изрёк Стёпушка.       Дальше потянули захворавшего детину в его комнату, уложили в постель, раздели до гола – обтёрли водичкой с травушками, с ложечки напоили, накормили горячим супчиком, мягкой куриной грудочкой и горячим облепиховым чаем, и оставили отдыхать. Так и вечер прошёл, разошлись все.       Всю ночь охал и ахал дед Прохор, что живёт в одной комнате с хворым, что здоровье у старика слабое, что любая болячка да подкосит его и так хилое тело, иссушит.       - Да заткнись ты, бать! – шикнул на отца Борька, который пришёл поменять мокрое полотенце на лбу больного. – Ещё хоть слово - и я тебе твоё любимое одеяло на лебяжьем пуху в рот затолкаю. Вон, твой чернозубый сосед и то помалкивает, хоть ты и ему спать своим кудахтаньем не даёшь.       Насупился дед Прохор и с головой под одеялом скрылся. А наутро его из под этого одеяла за ноги Стёпушка вытащил.       - Шо… Шо… Ай, куд-куда-а-а? – завопил ошалевший старик.       Над ним склонился Николий:       - Я тут слыхал, ты по ночам окошечко-то открывать любишь.       - Дак духота-то, духота!       - Просили тебя Тымофэй с дедом Нететом не открывать, морозы ночные не пускать, - продолжал Николий.       - Дак, Никол, возраст-то мой, возраст!       - Цыц! – рявкнул Николий, не терпящий, когда его перебивают. – Что возраст? В твоём возрасте в шубы да в телогрейки под палящим солнцем кутаются, печь топят да на ней сидят. Из-за тебя, балбеса вечно причитающего, Тымофэй захворал. Ещё и Нетета продуло. Ты и сегодня, бестолочь окаянная, под утро окно открыл!       - Дак духо…       - Да кто тебя с головой в одеяло залезать просил, придурень окаянный!?       - Уиииии… – дед Прохор от страха, подумав, что Николий на него с единственным кулаком кинется, дабы тумаков надавать, со скоростью ласки бросился удирать. А так как удирать было некуда, проход перекрывали страшный Николий и хмурый Стёпушка, пришлось забиться прямо под кровать.       Благо, недавно убирались, там ни пылинки, ни былинки не было. Но для порядка дед Прохор всё же соизволил разочек причихнуть.       Вытащили причитающего старика только после того, как Борька заявился и начал грозить, что в стардом его сдаст.       - Ни стыда, ни совести, - плакал крокодильими слезами, сидя на смятой перине, порядком потрёпанный дед Прохор. – Уже сын грозится избавиться! Горемыка я-я-я… Неприкаянная-я-я… - Увидел старик, что трое мужиков на него лишь хмуро смотрят, да решил и утереть слёзки от греха подальше. – А где это наши больные да просквозные?       - В другую комнату унесли, - ответил Стёпушка.       Увидев, как дед Прохор ехидно ухмыляется, Николий злобно произнёс:       - Смотри, старче, как бы тебя на погост не унесли.       Дед Прохор ойкнул и тут же схватился за сердце.       - Кончай ты с этим, бать… - закатил глаза Борька. – Сил нет уже на твои кривляния смотреть. Любому-то терпению конец приходит. Ты бы хоть при Ване-то нашем постыдился такие истерики устраивать.       - Мы вот зачем пришли, - сказал Стёпушка. – Тымофэй болен по твоей вине, а он овечек пасти должен. За работёнку нам хорошо заплатят, негоже её терять. Нам любая плата нужна, семья-то ого-го как разрастается. И гости часто наведываются. А ты только бока пролёживаешь без делу.       - А древний наш!       - А древний наш и по кухне помогает то картошку почистить, то редиску порезать. То курочек покормит, то полы помоет. – Перебил возмущения старика Николий.       - А как я гусочек летом-то пас…       - Сидел и от другой работы отлынивал, на солнышке то и делал, что дремал. Даже за детворой на улице присмотреть толком не мог. – Николий таким сердитым взглядом сверлил деда Прохора, что тот мигом поник и передумал возражать.       Понял он, что его ждёт. Понял и смирился – деваться некуда.       - Раз ты нам пастуха угробил, тебе с овцами и водиться, пока Тымофэя на ноги не поставим! – с торжественным и довольным видом наконец закончил Стёпушка.       Лишь вздохнул тяжко старик да понуро уронил седую головушку на грудь. Собрали сквозь зубы причитающего деда Прохора, тёплышко одели, котомку со съестным-вкусным в руки всучили и выпроводили, даром, что не пинками.       Солнышко уже высоко-высоко в небе, да только еле-еле греет. Кругом туды-сюды ходят овечечки да барашечки, блеят, травку жухлую жуют, да к старику в плечо то и знай, что носом тыкаются. Отгоняет их сердито дед Прохор, да знай, что в тулуп овчиный кутается, причитая:       - Ух, супостаты! Изуверы! Изверги! Монголо-татары! Говорят, мол, тёплышко будет к обеду. Да какое тёплышко, мороз по коже ходором ходит, до костей меня, старика окаянного, пробирает… Хотя погодите-ка… - дед заёрзал, полез в котомку, достал еле тёплый пирожок и, откусив, продолжил, - с чего это я окаянный? Это они все, черти эдакие, супостаты! А что за хозяева у этого стада? В такую холодрынь пасти на луг за тридевять земель… Ох, долюшка моя, доля моя нелёгка… Да уйди ты… я… - отогнал рукой горе-пастух молодую овцу.       Да на свою беду отогнал дед рукой, в которой пирожок. Да на счастье барана, который сзади подошёл, не заметил старик его. И откусил баран добрый кусок пирожка и руку прикусил деду Прохору.       Как взвыл старик! Как закричал не своим голосом! Да как вскочил и кинулся на барана. Распугал он всё стадо, кинулись овцы с баранами врассыпную. А дед за бараном, злодеем, который, радостно блея да задорно убегая, пирожок с капусточкой стариковский дожёвывал, носился с криком-визком как угорелый. Солнышко уже коснулось верхушки деревьев, а дед Прохор – откуда только столько сил взялось у немощного! – уже полураздетый, весь мокрый, хрипящий, за овцой бедной носится.       - Ой, дедушка Про-о-хор! – вдруг раздался звонкий голос.       Попытался было остановиться дед Прохор, да не удержался и полетел носом Мать-сыру землю пропахивать.       Подбежали к нему Надюша с заливающейся от смеха Лидочкой.       - Дедушка Прохор! Вы не ушиблися? – подняла девица охающего и ахающего красного то ли от досады, то ли от стыда старика. – Что приключилось с вами?       - Что приключилось да что случилось, - проворчал, утирая лицо грязным рукавом, дед Прохор. – А ничо! Баран мой пирожок схватил, а я за ним давай гоняться, чтобы отдал, супостат такой.       - Баран, не овца? – хихикнув, спросила Лидочка.       - Я что же, - злобно зыркнув на вовсю улыбающуюся румяную девочку, бросил дед Прохор, - барана от овцы, по-твоему, отличить не могу? Совсем что ли, из ума выжил?       - Ну раз вы за овцой бегали, - пуще прежнего начала хихикать Лидочка, - то да.       - А где все овцы да бараны? – обеспокоенно спросила Надюша.       Тут только дед Прохор соизволил оглядеть луг и в ужасе прошептал:       - Пропали…       И правда, на всём лугу под деревом только одна овца и осталась. За которой в конце дед Прохор носился, пока его Надюша не окликнула. Схватился старче за голову со стоном, смутно припоминая, что его-то злодей бараний в стадо с другими баранами юркнул, и вроде похожий, да немного негожий отчего-то, на левое заднее копытце прихрамывающий, влево юркнул. Дед Прохор за ним. Потом в другое стадо с овцами нырнул и, уже со здоровыми всеми копытами, вправо кинулся. Дед Прохор за ним. Потом кругом старика обежал баран со свалявшимся боком. Дед Прохор за ним. Потом перед носом пронеслась молодая овца. Дед Прохор за ней.       - Ое-й…       - Так что же, стадо собирать будем? – уже вовсю заливалась смехом Лидочка.       - Конечно! Надо же дедушке бедному помочь… - нахмурила свой высокий светлый лоб Надюша. – Надо только придумать, как их разыскать всех.       - Бедному дедушке! – фыркнула девочка и покатилась по траве со смеху.       Смехом да ойканьями стадо не собрать. В итоге разбрелись на все три стороны дед Прохор, Надюша и Лидочка овец искать да обратно на лужок пастуший собирать. До ночи провозилися, но собрали все овечьи души и пригнали стадо к хозяевам.       Вечер поздний, собрались все домочадцы за столами на лавках и бранят да клянят на чём свет стоит деда Прохора.       Пришли поздно старик, Надюша и Лидочка, чумазые-перемазанные, потрёпанные да потасканные. А за ними сосидушки с криками-визгами. Овцы все в грязи, палках, репееях. У кого бок ободран, у кого ноги перебиты, у кого копыта невесть в чём. Пол стада хромого-косого да в крови. У некоторых на спинах и боках шерсть выдрана клоками!       - А я что? – оправдывался дед Прохор. – Она-то убегала от меня, а я, чтобы не убёгла от меня, на неё прыг! А она вперёд! А я за патлы её лохматые ухватился! А она тащит меня, представляете? Вот сила у овцы! Так тащит-тащит, а тут шерсть и оторвалася… А та вообще, баран тот, вернее… Я ж думал, он крепкий! Сел на него, а у него нога-то и подломилося…       - Нога подломилося, - передразнила Лидочка.       - Ну подломилася, - буркнул под нос дед Прохор.       - Ой дуралей… - закрыл лицо руками Борька.       - Он нам всё стадо перепортил! – брызжал слюной, сотрясая тощими руками старик, чьё стадо дед Прохор пас.       Наконец выпроводили возмущающихся гостей с жаркими заверениями, что больше этого окаянного чёрта и близко к овечкам не отпустят, что толковых головастых мужиков направят к ним овечек да барашков подлечить, и что ни копеечки за это не возьмут.       В тягостном молчании сидели все за столом сердито взглядом деда Прохора сверля. Никто к еде не притронулся. Неуютно было старику, сидел он, уже вымытый и вычищенный, глаза в пол уставил, руки на коленках сложил да сгорбился в четыре погибели.       - Эх, батя, - вздохнул наконец Борька. – Ты хоть понял-то, дуралей наш безалаберный, что учудил? Тебя ж ни к чему подпускать вообще нельзя!       - Почему это? Лентяйничать он что ли, должен? – хмуро спросил Стёпушка.       Никто ему не ответил. Принялись с тяжелым вздохом за еду лишь тогда, когда Дарёна, схватив подостывшую уже котлетку, с умным видом изрекла:       - Паршивый дед всё стадо портит!