Истории о деде (и дедах)

      Откопал где-то в погребах старый дед древнюю и запылившуюся да загрязнившуюся с заплесневевшей от времени надписью «малиновая настойка на водке» бутылку. Откупорил её своей железной челюстью, на славу смастерённую Оскаром, сделал глоток, а там и столько-то ещё глотков, покуда всё не вылакал. И стал дурным дед на три дня да четыре ночи.       - Да почему я-то? Крайняя самая что ли? – взвыла Гуленька. – Вот Юленька пускай за бешенным смотрит!       - А я чего? Мне за дитём глядеть надо. Это ты у нас сама себе предоставлена! – Злобно шипела Юленька.       - Сестрицы, не ссорьтесь! – взмолилась Дашенька.       - Да чего там за дитём смотреть? Ишь чего удумала! У дитя две ноги и два руки!       - Две руки! Ты про мою дочь говоришь, следи за метлой своей!       - Это ты за метлой своей следи! Дитё твоё целыми днями по двору с другой ребятнёй насается, ты о ней и не вспоминаешь даже. А ну давай помогай с чокнутым. Он мне такой же дед как и тебе!       - А дитя кто кормить будет и одним глазом приглядывать? Она ж непоседа, чуть что упадёт и коленку расшибёт!       - Да я пригляжу за Дарёнушкой, а вы по очереди за древним присматривайте! – прикрикнула Дашенька, пытаясь перекричать всё сильнее визжащих друг на друга сестёр.       - Зря ты это, голубушка моя… Ой зря… - Пробормотал Олежа, который наблюдал за всем, прислонившись к дверному косяку.       И правда, вдруг воцарившаяся тишина принесла не облегчение младшенькой, а ужас. Её словно в мороз вытянули из тёплой постели и ледяной водой из проруби окатили.       - По очереди с этой? – словно плюясь ядом, зашипела Гуленька. - Да у меня столько дел, я тут зашиваюсь, значит, а эта бездельница отлынивать будет, максимум своим одним глазом, потому что второго у неё нет, видимо, на старого хрыча поглядывать!       - Приглядишь за Дарёной!? – рявкнула следом Юленька. – То есть я и по дому, и по хозяйству, и за дитём, вздохнуть свободно времени нет. А эта печная ездовая[1], вместо того, чтобы хоть какую-то обязанность взять на себя, снова часть ответственности переложит на меня и будет на лавке лежать да бока мять!       Дашенька смешалась под злобным взглядом сестёр и сжалась вся. Так бы и съели злобным взглядом да новыми возмущениями её старшие сёстры, да за неё супруг Олежа вступился.       - Вы чего, аки собаки, на сестрицу накинулись, а? Она помочь пытается, а вы тут скубётесь между собой. Да какая от вас обеих польза? У вас почти весь день друг на друга только гав да гав, ни минуты покоя!       Юленька да Гуленька аж дар речи потеряли от возмущения. Переглянулись они меж собой, скривились, да вдруг как дружно гаркнут на Олежу:       - А ну заткнись, алкаш!       - Вот же извет[2]!       Спор готов был разгореться с новой силой, да не тут-то было. Позади близняшек появилась, откуда ни возьмись, Гастасья и отвесила каждой из дочерей по знатному такому подзатыльнику.       - Вы с дуба рухнули обе? – гаркнула женщина.       Все три сестры мигом сжались, втянув голову в плечи.       - Вы чего, шаматонки[3], разорались-то на всю хату, ещё и на Дашеньку гаркать[4] начали?       - Не серчай, матушка, сестрицы просто… - подала голос Дашенька, поняв, что не её ругать будут.       - А ты не встревай, - одёрнула младшую дочь Гастасья. – Вы две взрослые кобылы, одна из которых сама мать, а скубётесь[5] как дети малые. В последнее время совсем распоясались. Больше гавкаете, чем дело делаете. А ну собрались и шуруйте за древним смотреть. Пол дня одна, пол другая, после снова пол ночи одна, пол ночи другая, пока этот мордофиля[6] в себя не придёт.       - А Дарёна… - пискнула было Юленька.       - А за Дарёной мы с матушкой вашим приглядим, - сурово отрезал Стёпушка. – Ступайте, и чтобы оров ваших и визгов не слышали. И так голова пухнет от выходок древнего, вы тут ещё. И послал же бог дочерей!       Юленька и Гуленька не стали испытывать судьбу, а, понурив головы, поспешили убраться вон.       - Я и не думал, - нарушил воцарившуюся тишину Олежа, - что древнего от настойки так нести может. Второй день уже, куда?       Все собравшиеся только вздохнули. И правда, вот уже второй день пошёл, как старый дед выпил бутыль с настойкой, которая ещё с давних времён осталась, что про неё все и забыли, и буянить начал по-страшному, всё никак не успокаивается: орёт благим матом, считает себя каким-то «лесным» и в лес рвётся да говорит, мол, голоден жуть как, а там его «пища съестная ждёт».       Днём и ночью сторожил его Ваня, да чуть не проворонил, задремав. Хорошо хоть то, что старый с пьяну на ногах не держится, кубарем через ногу парня полетел. Решили домашние, что нужно за стариком надзор по очереди установить. Выбор пал на сестёр, в последние деньки их помощь мало пригождалась, да ни одна не хотела за буйным стариком следить.       Вот подошли, молча толкая друг друга в бока, Юленька да Гуленька, к печи, на которой связанный верёвками дед катался и поскуливал.       - Всё ещё того? – спросила Юленька у нещадно зевавшего и трущего глаза Вани.       - Ага, того он всё ещё. Тут хоть это, орать вроде бы как перестал. Может того, осип. Ну, то есть, охрип. Это… устал тобишь, - Ваня почесал растрёпанные патлы и нахмурил лоб, подбирая правильное слово.       - Да поняли мы, - отмахнулась Гуленька. – Ступай, горемыка, дальше мы сами.       - Правда? – Ваня радостно подскочил. – То есть, это, я хотел другое сказать... Ну, спасибушка вам огроменнейшее! Вот, я это, тут быренько сбегаю, помоюсь и, ну, пожую чегось и прибегу вас типо подменю. Ага? – у бедолаги аж слёзы благодарности в покрасневших от недосыпа глазах выступили.       - Да ты не понял, совсем ступай отдыхай. Мы с Гуленькой по очереди будем за придурошнем нашим смотреть. Всё равно дел пока никаких. Кто-то другой освободится и нас подменит. А ты ступай отоспись, отъешься. Коль понадобишься, позовут.       От радости Ваня не нашёл, что сказать, лишь подскочил к сёстрам, каждую сгрёб в охапку, приподнял, в щёку чмокнул и убежал. Переглянулись лишь близняшки, вздохнули, пожали плечами и спросили друг друга одновременно:       - В камень-ножницы-бумага?       Усмехнулись и тут же принялись играть. Так и вышло, что Юленька проиграла и первая на лавку уселась бешенного старика сторожить.       - Я тебе пирожков с тёплым молоком принесу, чтобы не так тоскливо пьянь с трухой сторожить было, - сказала, удаляясь на кухню Гуленька.       - Мёду тока не забудь добавить! – крикнула ей вслед Юленька.       - Не забуду, я ж тебе всё как себе делаю.       На том и разошлись.       Под вечер непрестанно скулящий дед, которого кое-как силком водой напоили да борщом и жаренной свининой накормили, опять лютовать начал.       - Пусти-и-и-ти в лес! – вопил старик и катался по печи так, что на пол грохнулся.       - Да ты супостат! – вскочила Гуленька, которая, сменив Юленьку, уже носом клевать начала. – А ну угомонись, а то по шапке щас получишь.       Тут на крики прибежали первыми дед Михеюшка и дед Илюша.       - Что ж творит-то, чёрт нетрезвый, - пробормотал дед Илюша, пытаясь брыкающегося старика закинуть обратно на печь с дедом Михеюшкой.       - Жалко его… Уф… И тяжелый же он…       Пока вопящего деда старики безуспешно заталкивали туда, откуда он соизволил выкатиться, набежали остальные домочадцы.       - Помешался что ли? И это от одной-то бутылки. Сдал, видимо. Немудрено, все мы там будем, - со слезами на глазах сокрушался дед Бо.       - Видал я таких на войне, - дед Слава похлопал по своей деревянной ноге. – Помню, как сейчас, Санько был парниша…       - Так! – топнула ногой баба Зоя. – Так дело не пойдёт. Ну, хлопцы, бросьте вы этого придурня, пусть по полу катается.       - А мне что с этим чёртом делать? Смотреть, как он к двери укатывается? – возмутилась Гуленька.       - На гусеницу похож, - задумчиво почесал лысину дед Нетет, смотря, как связанный старик, которого как могли бережно опустили на пол дед Илюша с дедом Михеюшкой, пытался ползти к двери, да всё время то на один то на другой бок заваливался.       - Пища моя съестная! Пустите, супостаты, на волю в лес! Мы, лесные, в неволе гибнем без пищи-и-и…       - Ой да засуньте ему кляп в рот, закутайте в тулуп и на цепь во двор выволоките, в будку посадите! – Рявкнула баба Рая.       - В какую будку? – удивился дед Илюша.       - В ту, что Стёпушка для соседа сколотил? – уточнила Стаська.       - Как-то не по-человечески в декабрьский мороз и на цепь в будку живого человека. – Забеспокоился дед Михеюшка.       - Да не замёрзнет, у него знаешь сколько промилей алкоголя в крови? Греть лучше печи будет, - сложил руки на груди дед Нетет. – А Раюшка, как всегда, хорошо придумала…       - Не подлизывайся мне тут, - огрызнулась баба Рая. – Сил нет, ни поспать, ни поесть с этим остолопом в репеях. Живо ноги в руки и выволоките его отсюда. В миску наложите всего что осталось после ужина и пусть жрёт хоть ужрётся.       - А ежели подавится? – зевнул Олежа.       - Пускай хоть подавится, поплачем на похоронах и выспимся. - Отрезала баба Рая.       - Не по-человечески всё равно, - сокрушённо покачал головой дед Михеюшка, но делать нечего: разъярённой бабе Рае перечить себе дороже.       Выволокли старика, в тулуп закутали, ушанку на голову нацепили, валенки натянули, на цепь посадили, да в большую добротную будку затолкали. После вынесли чан с едой и поставили перед выходом.       - На, жри окаянный, - усмехнулась баба Рая, заметно повеселев. – Глядишь, от мороза оклемаешься, а то в тепле ему, видите ли, не хорошо. В лес его, видите ли, тянет. Протрезвеешь, век припоминать буду.       На том и разошлись. А старик накинулся на чан и умял всё его содержимое, даже кошка Картошка, наблюдающая за этим, глазом моргнуть не успела и ничего ей не досталось (а она очень хотела). Только не успокоился старик – набил желудок и давай опять бесноваться, рваться в лес. Спасало то, что будка тяжеленная, обитая железом была, да цепь крепкая, новенькая.       И третью ночь плохо спали домочадцы и не только они – соседи тоже ворочались с боку на бок, слушая устрашающие завывания старика.       На утро опять, ругаясь, притащили ему четыре кастрюляки с дымящейся едой и банку компота. И часа не прошло – всё умял.       - И как он не лопнул только… - пробормотал Ваня, поёжившись.       - Во дела, а ещё меня когда-то обвиняли в том, что объедаю всех, - фыркнул дед Нетет.       Только доел старик – опять выть и в лес рваться. Баба Рая, не выдержав, сняла с себя шерстяные носки и затолкала старику в рот, а руки верёвкой обвязала за спиной, чтобы не вытащил.       - Вот когда я был на войне, был у нас Петро, как сейчас помню, - мечтательно посмотрел на небо дед Слава. – От контузии помешался и мы также его пеленали ремнями, верёвками и чем могли, да в рот носки с трусами засовывали, лишь бы не орал…       Время от времени ходили да носили старику еду, носки изо рта вытаскивали, а как вылакает всё – обратно засовывали. Но неистовствовал старый дед, бесновался и не успокаивался ни на минуту.       - Это ж он сколько, бедненький, не спал уже, - прижимала Дашенька руки к сердцу. – Как же так… Ой что будет-то, Олежа?       - Да ничего ему не будет, - ворчал Олежа, успокаивающе хлопая по плечу жену. – С него как с гуся вода же всё. Побеснуется да на том и успокоится.       Вот и солнце село, ночь ещё бесился дед, слышно было, как цепь гремит, да наутро тишина воцарилась. Сонные домашние повылезали с перин, глядь – а старик похрапывает тихонечко, уткнувшись лицом в снег. Стянули с него цепи, вытащили кляп, развязали руки, да в дом затащили и на печь родную затолкали.       - Вязать его пока не будем, так пусть покуда может, дрыхнет. Верёвка тут на всякий случай. Ты, Ваня, сторожи его. Чуть что, зови всех и вяжи беса окаянного. Понял?       - Понял, баба Рая. Я всё понял. Буду как этот… Э-э-э.       Махнула рукой баба Рая и разошлись все.       Под вечер только проснулся дед, потянулся, крякнул и сказал:       - Э как хорошо поспал-то. Э, голубушки мои, а что у нас на завтрак? Пирогов напекли, небось? Па-а-хнет вкуснотищно так.       - О! – подскочил Ваня. – В себя очухался… Пришёл, то есть. Это… АУ, древний того… ЗДОРОВ!       - Да не ори ты, супостат, - поморщился старый дед. – Голова чот тяжёлая.       Выдохнули домашние, стянули старика с печи, побранили за поведение неподобающее, а древний только и знай, что головой вертит в стороны да плечами пожимает:       - Ничого не понимаю… Не было такого, вот поклёпщики-же! Ни стыда ни совести на меня такого наговаривать. Если я стар – я не слеп!       - Ага, не слеп, - хохотнул дед Бо, - а туп!       В общем, уселись все за стол ужинать, шутили да смеялись, животы набивали. Похлопал по полному пузу довольный старик, вытер потёкший по усам компот и мечтательно протянул:       - Вот бы сейчас в лесок пойти, лукошечко прихватить да рябинки алой понасобирать…       За столом воцарилась тишина, в которой было слышно только то, как разыкался старый дед. Наконец, тяжело вздохнув, Стаська изрекла:       - Сколько деда не корми, всё равно в лес смотрит.