Предвестница смерти

Ясеневский осторожно выглянул из экипажа и огляделся. В этом довольно престижном районе столицы на богатую карету и ожидающего в ней господина никто не обращал особого внимание. Столь ранним утром редкие прохожие чинно спешили по своим делам, благо дождь с вечера перешелся. Граф сладко зевнул. Сегодня ему пришлось подняться в несусветную рань и наврать с три короба Зое, а все ради осуществления дерзкого плана, который зародился в его голове пару дней назад. Борис! Его Боря, которого у него не единожды вышло соблазнить, занял все его мысли после памятной встречи в салоне Аглаи. Как он похорошел, возмужал, раздался в плечах, а эта уверенная поступь, властный голос, привыкший отдавать приказы подчиненным! От такого Бориса у Сережи голова шла кругом, а тело горело от желания… Еще только случайно услышав о том, что Борис получил новое назначение и прибыл в Петербург, Сережа заинтересовался судьбой бывшего любовника и попытался разузнать о нем побольше, а позже помогла не в меру болтливая баронесса, влюбленная в него как кошка, которая на своём скучнейшем литературном вечере сообщила, что остановился Миронов в том же доме, где квартирует господин Миров-Лисовский со своим любовником Измайловым. Сережа тогда лишь поморщился, ну терпеть он не мог ни этого государева прислужника, ни его наглую журналистскую подстилку, но информацию на ус намотал. И вот теперь терпеливо ожидал отправления Бори на службу, чтобы наконец познакомиться с его любовником, тем самым Алексеем Самойловым, на которого его променяли несколько лет назад, пребольно пройдясь по самолюбию. А то, что он сам был тогда связан по рукам и ногам помолвкой, большого значения не имело, тем более сейчас, ведь его семейная жизнь не продлилась долго, его милейшая, но слабая здоровьем супруга умерла родами полтора года спустя. Ребенка забрали ее безутешные родители, а он сам, не рожденный для семейной жизни с выводком отпрысков, снова был свободен, счастлив и окружен многочисленными поклонниками и поклонницами. До тех пор, пока не промотал все свое немалое состояние и приданое жены, и не понял в одночасье, что собственные родители не горели желанием содержать своего беспутного сына. И вот тогда в его жизни очень удачно появилась вдовствующая красавица не первой свежести Зоя Корн, влюбившаяся в него с первого взгляда, а с ней вернулась и отвернувшаяся было удача. Только сейчас Сереже было не до Зои. Все его мысли крутились около вожделенного Бори, который, вот не задача, даже не прочитал его блистательного романа. У подъезда дома, где уже пару минут топтался слуга Мирова-Лисовского, началось движение. Вот из подъезда вышел Борис, почтительно держась в шаге от своего начальника, и Ясеневский вновь залюбовался его широкими плечами и длинными ногами. Следом за ними вышел и ненавистный Измайлов. Троица села в экипаж, который тут снялся с места и скрылся из виду. Резонно решив, что теперь никто не может ему помешать познакомиться наконец поближе с Алексеем Самойловым, Сережа шагнул на тротуар. Руку приятно оттягивал томик романа, еще сладко пахнущий типографской краской. Это был подарок Боре, который он символично передаст через его любовника, которого скоро вышвырнут, как кутенка. На ступеньках крыльца Ясеневский столкнулся со спешащей девкой, кутающейся в платок. Какая удача. Вот у нее он и узнает номер квартиры. — Подскажи-ка, милая, где я могу найти квартиру господина Миронова? — А вам зачем? — спросила девка, неприятно поразив графа своим подозрительным взглядом, и тут же сдала себя с головой. — Господин Миронов на службу отбыли. — А я… к другу его, господину Самойлову с визитом. Проводить сможешь? — А может и смогу, ежели представитесь. — Граф Сергей Яковлевич Ясеневский, — выпятил подбородок вперед Сережа, отлично зная, какое впечатление своей неотразимой внешностью производит на чернь. Вот и девка рот разинула, но нашлась быстро. — За мной ступайте, ваше сиятельство, и простите дуру, ежели чего. А то всякие тут шастают… Не слушая больше бухтящую извинения глупую девку, Сергей поднялся следом за нею на второй этаж. — По коридору прямо, вторая дверь налево. А мне в булочную надобно. — Ступай, величественно кивнул Ясеневский. — Сам дойду. — Вы, это, звоните подольше. Барин, когда сказки то свои пишут, глухи и немы делаются. Заинтригованный странной фразой Сережа хотел было уточнить, какие такие сказки, но девки и след простыл. Ступив пару шагов по отлично натертому паркету, Ясеневский позвонил. Где то в глубине квартиры залился трелью колокольчик и вскоре послышались легкие шаги. Мгновение, дверь открылась и на пороге появился одетый по-домашнему, нет уже не юноша, молодой мужчина лет двадцати трех. Выразительные шоколадные глаза смотрели со сдержанным любопытством: — Чем могу служить? Если вы к Бо… к господину Миронову, то сейчас он на службе и будет к ужину. Сережа внимательно оглядел соперника с ног до головы. Не плох. Не красавец и даже близко не столь утончен и изящен, как он сам, но миловиден и благороден. Кровь, как говорится, не водица. А еще открыт и непорочен в самом полном понимании этого слова. Наверняка Боря его первый и единственный мужчина. Несказанно повезло юному графу, лениво подумал Сережа, припоминая, как разительно отличался нежный и заботливый Миронов от других его любовников. — Нет, я именно к вам, Алексей Андреевич. Позвольте представиться — граф Ясеневский… Судя по тому, как замолчал, припоминая его фамилию Алексей, а потом вскинул бровь и нахмурился, Сергея он все же вспомнил. — Не трудитесь, Алексей Андреевич. Я друг Бориса… близкий друг. Наблюдать за эмоциями, отразившимися на лице Самойлова, было для Сережи сущим удовольствием. Задумчивость сменилась растерянностью, а потом собранной холодностью. Если и было неудовольствие или злость, то они никак не отразились на побледневшем лице. Конечно, Алеша помнил. Боря не скрывал он него свое единственное романтическое увлечение. Тот белокурый корнетик достаточно долго был причиной злой ревности и бессонных ночей юного, впервые влюбленного Алеши Самойлова. А теперь этот зрелый красавец, одетый по последней парижской моде, явился уже во плоти, видимо, надеясь помешать их счастью. Алеша хмыкнул про себя. Он не позволит. Но сейчас самым главным было не показать своих истинных эмоций. Только спокойствие и такт. К тому же незваный гость наверняка уверен, что Алеша не знает о его существовании. А значит… нужно бить его его же оружием. — Я знаю, кто вы. — Даже так, не ожидал, — хмыкнул удивленно Ясеневский. — Всегда хотел узнать, на кого он меня променял… Вы оказались гораздо лучше, чем я рассчитывал, но… — Тут Сережа нехорошо усмехнулся. — Но судя по тому, как он смотрел на меня в салоне у баронессы, замена долгой не будет… Нужно лишь приложить небольшое усилие, чтобы вернуть Бориса туда, куда ему желается… В сердце словно впился ядовитый шип, но Алеша удержал лицо. Не станет же он в самом деле размахивать кулаками, хотя признаться, очень хочется разбить эту ровную скулу в кровь, да и плеваться ядом сарказма у него не получится так феерично как у Измайлова. Поэтому остается одно. Прямота. — Так может быть мы его подождем и спросим? — проговорил он, с радостью наблюдая, как идет пятнами едва сдерживаемого гнева совершенное лицо. Не ожидавший подобной наглости Сережа на мимолетное мгновение даже растерялся, а потом решил красиво уйти. Несмотря на весь свой апломб, он не был уверен в правильной реакции Бориса на свое присутствие здесь. Пока Алеша тихо радовался, что не провел неприятного гостя в гостиную, тот царственным жестом положил небольшой сверток на бюро в прихожей: — Это подарок. Боря хотел ознакомиться. А мне нужно к издателю, — произнес Ясеневский. — И поверьте, я непременно найду способ встретиться с ним лично, чтобы обсудить мой роман. Закрыв дверь за гостем и прижавшись к ней горящей щекой, Алеша с трудом сдерживал себя от желания разорвать на куски литературное подношение с наверняка изящной дарственной надписью. Очень давно он не испытывал столь удушающей злости.

***

Подслеповато щуря глаза, Борис вчитывался в очередное донесение, продолжая недоумевать над тем, почему цвет офицерства империи, тот самый, что должен защищать ее традиции и устои, так рьяно стремится подорвать их. Уже несколько лет ежедневно изучая материалы о тайных обществах, которые плодились, как грибы после дождя, Борис не прекращал радоваться тому, что успел тогда вырвать любимого из лап этой многоголовой гидры. Донесение и вправду оказалось толковым и содержательным и потому требовалось завтра же послать по горячим следам надежных людей… разузнать поподробнее. Из задумчивости Бориса вывел вошедший в кабинет своего заместителя Миров-Лисовский — Борис, я ценю ваше служебное рвение, — проговорил Порфирий Дмитриевич. — Но вот то, что у вас с утра во рту маковой росинки не было, оценить не могу. И тут Борис вспомнил, что и правда, в последний раз он ел еще с утра с вышедшим его проводить к завтраку Алешей. А ведь время уже стремительно подбиралось к четырем… — Простите, Порфирий Дмитриевич, заработался. — Вижу. Потому и пришел. Хочу позвать своего заместителя в ресторацию. Если он не против, конечно, — улыбнулся Порфирий. Борис своим привыкшим замечать детали взором увидел, что начальство пришло не скуки и праздности ради, а хочет с ним поговорить без лишних ушей и глаз, а потому решительно поднялся и кивнул в знак согласия: — Буду готов через четверть часа, Порфирий Дмитриевич, — говорил Борис, собирая свои бумаги, чтобы поместить их в несгораемый шкап. Вскоре экипаж Мирова-Лисовского уже мчал их в ресторацию, где был забронирован отдельный кабинет и накрыт стол. Этот разговор у Порфирия Дмитриевича уже давно назрел. По правде говоря еще в тот самый вечер, когда они с Гришей вернулись от баронессы Мейгрев в отвратительном настроении. И все благодаря этому пафосному красавчику Ясеневскому, который, живя с Зоей как с женой, у всех на глазах позволил себе бесстыдно ухаживать за баронессой, параллельно заглядываясь на бывшего любовника, которым по какой-то сумасшедшему выверту вселенной оказался Борис Миронов, его лучший работник, друг и практически безупречный человек. В ресторации было тихо и уютно, отдельный кабинет создавал иллюзию спокойствия и защищенности от тех самых лишних ушей и любопытных глаз. — Боря, мы с вами уже давно не чужие люди, — начал Миров -Лисовский, с удовольствием пригубив вина. — А с того момента, как вы помогли мне избавить Григория от каторги, я считаю вас одним из самых близких и преданных мне людей. Это не простые слова. Именно поэтому я сегодня пригласил вас сюда для серьезного разговора, который навсегда останется между нами. Борис подобрался и отложил нож и вилку, хотя есть хотелось очень. — Вам нужна моя помощь? — Вполне возможно, она мне понадобится, — кивнул Порфирий Дмитриевич. — Но пока я бы хотел узнать, какие отношения вас связывали с Ясеневским? Прошу заранее простить мою бестактность, но это важно. Лично для меня. На лицо Бориса набежала тень, но он не позволил эмоциям взять верх — Это и правда личное, Порфирий Дмитриевич, но вам я отвечу на любые вопросы… Спрашивайте. — Давно ли вы знакомы с графом Ясеневским? — Очень давно, с тех пор, как юношей попал в услужение к Александру Самойлову. — Вас связывали близкие отношения?.. Простите, Борис. Если не хотите, можете не отвечать! — Мы были любовниками. Это сейчас я понимаю, что принял греховное томление за любовь, а тогда редкие тайные встречи между боями и переходами казались мне откровением. Потом наши дороги разошлись, чтобы снова сойтись в тот самый момент, когда я поступил к вам на службу. Тогда я топил свою боль от расставания с Алексеем в вине… и однажды проснулся в постели графа. Говорить было тяжело, но Борис видел, что Порфирий Дмитриевич слушал без осуждения и презрения, так, словно сам однажды прошел через подобное.  — Благодарю за правду, Борис… — Миров-Лисовский кивнул на остывшие блюда. — Значит, Ясеневский умудряется крутить любовь и с мужчинами, и с дамами. Стервец. Борис позволил себе съесть пару кусочков отличного балыка и снова поднял глаза на Порфирия Дмитриевича. — Понимаете, Борис… — продолжил тот — Я не хочу, чтобы этот человек вам навредил. По словам Григория — а его словам и интуиции я доверяю больше, чем собственной, — есть в этом человеке нечто… гнилое и темное. То, с чем лучше не встречаться ни вам… ни еще одному человеку… дорогому мне человеку. В тот вечер Миронов узнал очень многое о юности своего начальника, его дорогой подруге Зое Корн, влюбленной в Ясеневского, ее увлечении литературой и романе «Замок Арктура», который Порфирий Дмитриевич все-таки прочел… и впечатлился. — И сдается мне, что с этим Замком не все так просто как кажется… Странная история… — проговорил Миров-Лисовский, выходя из экипажа после Бориса у крыльца их дома, чтобы наконец подняться к себе после тяжелого дня — Я буду внимателен и осторожен, Порфирий Дмитриевич. — И предостерегите Алексея Андреевича, — серьезно блеснул темными глазами Миров-Лисовский, вглядываясь в ярко освещенные окна их квартиры — Доброй вам ночи, Боря. — И вам доброй ночи.

***

Весь день Алеша не мог найти себе места. После того, как из их с Борей квартиры ушел этот наглец Ясеневский, у него пропало не только капризное вдохновение, но и аппетит. Подумать только! Прийти, чтобы глядя ему в глаза сказать о том, что соблазнит и присвоит Борю! Одна его половина, юный и впервые влюбленный Лешенька Самойлов уже бы давно летел к любимому со словами злой ревности на устах и желанием убедится, что дорогие синие глаза смотрят с особой теплотой и желанием только на него. А вот вторая половина — та, что за годы отношений научилась сдержанности и доверию, уверенная в себе и любимом, удержала его на месте, и заставила взяться за книгу, ту самую, что оставил ненавистный соперник, чтобы хоть немного отвлечься и успокоиться. Получилось совсем не то, на что рассчитывал Алеша. Роман действительно оказался увлекательным и свежим, таким, что автору хотелось аплодировать и даже пожать руку в благодарность… Это было немыслимо! Та смазливая мерзость, которой так захотелось подправить точеные черты кулаком, просто не могла написать подобное, но написала! Проглотив роман за день, Алеша к вечеру был разбит, но абсолютно уверен в том, что ни слова не скажет любимому о утреннем визитере. Тот наверняка придет в ярость, возможно вспылит, а при его нынешней должности склоки и скандалы — это последнее, что необходимо для карьеры в Особенной канцелярии. Потому, когда в небе зажглись первые звезды, Алеша попросил Татьяну приготовить для любимого ванну. Давно они не были только вдвоем. — Алеша, я дома. Перешагнувший порог Борис тут же почувствовал аромат цветочных масел, с которыми так любил принимать ванну Алеша и вкус которых он обожал слизывать с его расслабленного распаренного тела, и аромат горького шоколада — сладкого лакомства, которое любили оба, но позволяли себе не так часто. — Я слышу, — в прихожей появился полностью одетый к разочарованию Бориса Алеша. — Ты сегодня рано. — Порфирий Дмитриевич отвез меня на деловой ужин в ресторацию, а после не позволил вернуться на службу, приказав отдыхать, — признался Боря с легкой улыбкой — А как ты? — Хорошо, — Алеша на мгновение приник к любимому и коснулся губами уголка его губ. — Это хорошо, что ты сыт. — Это почему же? — хмыкнул Борис, — Ты не хочешь меня покормить? — Именно, вместо этого я хочу тебя искупать и смыть твою недельную усталость. — Взяв любимого за руку, Алеша завел Бориса в спальню, где за ширмой стояла исходящая паром и ароматами цветущего луга ванна. — Ты ведь не против? Борис, на которого мягкий шепот любимого действовал покруче любого самого запрещенного афродизиака, шел покорно, как за волшебной дудочкой, чувствуя, как с каждым шагом испаряется усталость долгого рабочего дня, сменяясь предвкушением бессонной ночи, разделенной на двоих. — Ты же знаешь, что я ни в чем не могу тебе отказать… Только не кажется ли вам, ваше сиятельство, что на вас слишком много одежды? — начал их извечную любовную игру-перепалку Борис. — Ничуть, ваше благородие, потому что ванну принимать будете вы, — парировал Алеша. Боря сглотнул вязкую слюну, удержал себя от порыва впиться поцелуем в приоткрытые в улыбке пухлые губы и позволил себя раздеть… Когда обнаженный Борис улегся в ванну, Алеша вполне мог гордиться собой и своей выдержкой. Душистое мыло и мочалка были наготове и вот он уже растирал и нежил напряженные плечи, время от времени зарываясь носом в темную макушку и вдыхая непередаваемый индивидуальный аромат своего мужчины. Мужчины, которого он не отдаст никому. Особенно всяким гениальным писателям с их литературными шедеврами. — Я тоже соскучился, родной, — блаженно улыбнулся Борис и, перехватив руку с мочалкой, поцеловал запястье, и начал мыться сам, ведь его терпение не безгранично. Алеша понимающе улыбнулся и скользнул в сторону столовой, чтобы вскоре вернуться в одном шлафроке с двумя чашками с одуряюще пахнущим какао-бобами содержимым. Борис, ополоснувшись из кувшина, принял одну из них, на мгновение задержав дыхание. Любимый в шлафроке, надетом на обнаженное тело — в чем Боря не усомнился ни на мгновение, — был до боли соблазнительным, устроившись на бортике ванны. Алеша же открыто любовался раскрасневшимся Борей. Его широкой, высоко вздымающейся грудью с крепкими темными сосками, мускулистыми руками с красивыми пальцами, темными кудрями, прилипшими ко лбу. Засмотревшись, он и не заметил, как допил свое какао. Борис в один глоток расправился со своим, и вновь принялся активно намываться, прикрывая ресницами жадно блестевшие глаза. Алеша отставил чашки и, озорно улыбнувшись, попытался поймать за мыльную пятку любимого. Это была ужасная тайна, но его бесстрашный Боря как огня боялся щекотки и Алеша иногда беззастенчиво этим пользовался. — Нет, Алеша — отдернул ногу Борис — Иначе мы до сладкого никогда не доберемся. — До чего? — изогнул тонкую бровь Алеша, затаив дыхание, наблюдая как на его руку, лаская, легла широкая мозолистая ладонь. Легкая растерянность и расчетливое коварство, и Алеша в своем лучшем шелковом шлафроке, рекомендованном тем еще сибаритом Измайловым, уже лежал поверх Бори в ванной, а тот шало улыбался и выглядел как осчастливленный крынкой сметаны кот. — Вот до этого… — Алеша почувствовал, как его губы накрыли теплые, сладкие от какао жадные губы любимого, и все его показное возмущение тут же схлынуло. Осталось лишь желание, острое как клинок, что однозначно упирался в его ягодицы и крепкое, как кулак, что тут же сжал его изнывающую плоть. — Мой сладкий мальчик… Хриплый голос проникал в самую душу и Алеша задрожал, разводя колени шире и задыхаясь от грубоватой ласки — вечерняя щетина Бориса жгла нежную кожу шеи под ухом. — Ммммммммм… Алеша запутался в тяжелой мокрой тряпке, но все же оперся рукою о бортик, и, выгнувшись дугой, сладко и тягуче кончил в умелый кулак. Борис, дождавшись окончания жарких судорог, обнял любимого поперек груди, избавив его наконец от шлафрока и откинув его прочь. — Ваше сиятельство в состоянии дойти до кровати или хочет продолжить прямо здесь? — вкрадчиво поинтересовался Борис, лаская напряженный низ живота с красноречивыми следами многодневной Алешиной тоски. — Не только в состоянии, — улыбка в голосе Алеши была ужасающе дерзкой. — А просто жаждет продолжения, ваше благородие. Если, конечно, не замерзнет в остывающей воде. Борис тут же дернулся за кувшином. — Сейчас… Алеша хотел было возразить, но ему не дали. Борис, стойко игнорируя собственную впечатляющую неловкость, скрытую душистой водой, ополоснул себя и любимого, а потом, выбравшись из ванны накинул на упирающего Алешу простыню и подхватил его на руки. — Быстро в постель. — В памяти Бориса еще была жива тяжелейшая Алешина простуда прошлой зимой. И пусть он уже не был хрупким мальчиком, но при малейшем его недомогании на Борю накатывал панический ужас. Оказавшись в постели, тщательно вытертый и укрытый тяжелым шерстяным одеялом Алеша улыбнулся. Любимый, для которого его здоровье было важнее любых самых чувственных любовных игр, мягко массировал его холодные стопы, а он, приглушая довольные стоны, тщетно пытался пробраться к вожделенному телу. Вскоре, убедившись, что Алеша согрелся, Боря устроился рядом. — Спасибо, родной мой! — проговорил он, целуя нежные золотистые плечи — И тебе. Я очень люблю тебя, Борь. — И я, потому береги себя, особенно когда меня не будет рядом. Обещаешь? Алеша посмотрел недоуменно, но кивнул, устроив голову на родной груди. Волновать Борю не следовало. А потом все стало неважным, потому что горячие ладони обхватили его ягодицы, а влажные губы — напряженный сосок, сбивая дыхание. — Боренькаааааааааа… — Минуту терпения, ваше сиятельство… Алеша подался навстречу, зарываясь ладонями во влажные пряди. В груди громко билось и трепыхалось от любви глупое сердце. Графу Ясеневскому можно было только посочувствовать. Алеша был уверен, такая бесконечная забота и всепоглощающая нежность тому даже не снились. От его Бори уж точно.