Предвестница смерти

Боря поднял глаза от бумаг и с удивлением обнаружил, что за окном уже темно, а с еще совсем недавно шумной улицы доносятся только голоса припозднившихся извозчиков. Он опять не только забыл пообедать, но и заработался допоздна. Алеша наверняка уже волнуется. Боря расправил затекшие плечи и, откинувшись на спинку неудобного кресла, прикрыл глаза. На душе было мерзко. Все донесения, что он сегодня прослушал, были насквозь пронизаны людским горем. Разбитые сердца, попранные чувства, распятая гордость… Уже несколько дней он занимался очень деликатным делом, о строгой конфиденциальности которого Мирова-Лисовского лично предупредил сам государь. Не хотелось Александру Павловичу, чтобы об одном из его лучших боевых генералов Юровском разносили грязные сплетни, пусть даже большей частью это были не сплетни, а самая что ни на есть горькая правда. Так уж получилось, что у заслуженного генерала кроме жены, бывшей на короткой ноге с великой княжной, была интрига на стороне. И все бы ничего, если бы это была очередная кокотка. Но нет… генерал питал особую сердечную привязанность к… младшему графу Ясеневскому, на подарки которому тратил немалые деньги. Узнавшая об этом жена — ревнивая и темпераментная княжна грузинских кровей, зарезала благоверного прямо в супружеской опочивальне. И теперь все это ему приказали расследовать быстро и четко в строжайшей тайне. Боря потер виски. Сережи Ясеневского в его жизни в одночасье стало слишком много. Сомнений в том, что убийца — супруга генерала, не было ни у кого в Канцелярии. Теперь требовалось спустить дело на тормозах и прикрыть. Слишком много влиятельных семейств оказалось замешано в этой грязной истории с печальным концом. Памятуя о предупреждении Порфирия Дмитриевича относительно Ясеневского, его рассказ о Зое Корн, и своими глазами виденный флирт с баронессой, Боре было больно думать о том, кем стал юный очаровательный корнет, однажды вскруживший ему голову. Подлый содержанец и лгун, видимо, с рождения имел гнилое нутро, которого Борис, ослепленный сначала страстью, а позже отчаяньем не хотел замечать. Миронов убрал бумаги и поднялся, чтобы накинуть плащ. Нужно было как можно быстрее добраться до дома, где ждал его Алешенька, который в последнее время стал какой-то слишком задумчивый. И словно подозрительный в те дни, когда Боре приходилось задерживаться. Такие, как сегодня… Решив не нервировать самого дорого человека, Боря быстро собрался, простился с дежурным и вышел на улицу… чтобы тут же услышать: — Боренька! Борис застыл, с удивлением глядя, как ему призывно машет рукой высунувшийся из щегольского экипажа ни кто иной, как Сережа Ясеневский. Боря скрипнул зубами, радуясь, что тьма надежно скрыла выражение его лица. — Что ты здесь делаешь, Сережа? — Тебя жду, Боренька. Нам надо поговорить, — восхитительная улыбка белоснежна как и прежде, но от нее у Миронова нехорошо засосало под ложечкой. Садиться в экипаж Боря откровенно не хотел, особенно в свете последнего дела. Его не должны были видеть рядом со свидетелем, а потому он поспешил предложил альтернативу: — По серьезным вопросам приходи ко мне в приемные часы. — Нет, — голос Сергея звучал настойчиво. — Нам о личном надо поговорить, Боря. Удели мне всего полчаса своего времени.  — О личном? — Боря вопросительно выгнул бровь, не спеша соглашаться. — Садись, Боренька. — Сережа распахнул перед ним дверцу экипажа. — Не будем же мы в самом деле беседовать на улице. Я отвезу тебя домой. Заодно и поговорим… если ты не против. Борис был против, но отлично понимал, что в экипаже Сережи до дома на набережной Мойки он доберется намного быстрее.  — Ты уже за меня все решил, Сережа, — проговорил Боря, усаживаясь напротив и стараясь не замечать довольную улыбку Ясеневского. — Времени у тебя немного. Ясеневский отдал приказ трогать и экипаж двинулся вперед. — Я тебя слушаю, — проговорил Борис, игнорируя мягкое прикосновение к колену, но в то же время замечая, что адрес у него спросить не удосужились. Значит, знает где они с Алешей остановились. Скверно. С раннего вечера карауля у Канцелярии Бориса, Сережа все ни как не мог решить, с чего же следует начать важный разговор, конечной целью которого должно было стать приглашение Бори на свидание. Самым простым и явным казался вопрос о романе. — Ну и как тебе, Боренька, мой роман? — Роман? — Борис казался удивленным и растерянным. — Прости, но я так его и не приобрел. «Даже так!» Сказать, что Ясеневский был зол — ни сказать ничего! Этот… провинциальный дворянчик Самойлов даже не удосужился передать Борису подарок? — Я заходил к тебе на днях, — проговорил Сергей, с трудом подавляя ярость. — Передал для тебя экземпляр с дарственной надписью, а этот… твой Алеша… Он даже не известил тебя об этом? Увидев, как по лицу Бориса пробежала тень, Ясеневский скользнул на скамью рядом с ним. — А помнишь, — проговорил он, обдавая Миронова сладковатым ароматом одеколона. — Помнишь, когда мы с тобой были вместе, мы друг другу все рассказывали, даже самое сокровенное… Боря решительно и резко отодвинулся и четко проговорил: — Ты что-то путаешь, Сережа. «Нас» никогда не существовало… В том виде, в каком ты это слово понимаешь. В экипаже повисла тишина, густая и тяжелая. Ясеневский, растеряв былое самодовольство, вдруг пролепетал: — Я так соскучился по тебе, Боренька. Как увидел тебя тогда у Аглаи, так каждую минуту только о тебе и думаю… — А о покойном генерале Юровском? — спросил его ровно Борис, припоминая отвратительные подробности убийства. Даже в полутьме покачивающегося экипажа было видно, как стремительно побледнел Ясеневский. Впрочем, так же быстро он взял себя в руки и снова начал свою любимую игру «оскорбленная невинность».  — Ты что, меня подозреваешь? — сверкнул он своими выразительными глазами. — Меня? Да если бы не эта мразь — его жена, он бы был жив и счастлив… Если хочешь знать Я… Я был единственным, кто его по настоящему любил. Борис уже давно не был наивным юнцом, потому он только брезгливо поморщился, а потом спросил, уже зная ответ: — А теперь? — Что? — непонимающе переспросил Ясеневский. — И теперь любишь? — печально усмехнулся Борис. — А Зою? Ее тоже любишь? Сережа попытался поймать его руку, а когда ему это не удалось, заговорил убежденно, так, словно действительно верил в то, о чем так страстно вещал: — Боря, ты несправедлив! Это все этот Лисовский… твой начальник! Он настраивает тебя против меня, а все потому что когда-то сам был влюблен в Зою, но она выбрала своего покойного мужа. Но я люблю Зою… как подругу, как человека, что поддержал меня в трудную минуту и поверил в мой талант… Но ты же знаешь, женщины… Они всегда были для меня были лишь развлечением… в то время как к мужчинам я испытывал сильные чувства… И то далеко не ко всем. К единицам, Боренька! Среди которых особняком стоишь ты. Почувствовав, как его предплечья касается наглая юркая ладонь Борис решительно сбросил ее и продолжил холодно: — Но ты на глазах у всего Петербурга живешь с Зоей, как с женой. Этот разговор осточертел Борису, так же, как и Сережа, потому он с радостью уловил за стеклом очертания знакомых домов на набережной Мойки. Они подъезжали. О Ясеневском с его вселенскими страстями и второсортной актерской игрой думать не хотелось, а вот об Алеше… Почему он не сказал, что Ясеневский приходил? Хотя… На этот вопрос Боря мог ответить легко, зная своего любимого, как облупленного. Просто не хотел расстраивать… Ясеневский тем временем молчал, а потом произнес глухо, не глядя на Бориса, который мыслями был уже далеко, точно не с ним: — А если бы Зои не было? — Но она есть и ее чувства не пустой звук. Попроси остановить, — с облегчением проговорил Боря, открывая дверь экипажа и быстро выходя. — Хорошего вечера, Сережа. Провожая взглядом спину, так и не обернувшегося Бориса, скрывшегося в парадном, Ясеневский прошептал — Я сделаю все, чтобы ты снова был моим. Только моим!

***

Гриша, проводив взглядом отъезжающий экипаж, нахмурился. — Ясеневский… больше некому — прошептал он словно сам себе, кутаясь в тонкий шлафрок. — О чем ты там, Гриш? — послышалось за его спиной. Это Порфирий отвлекся от письма, которое только что вместе с вечерней почтой доставил Ефим. Письмо было от Зои и ничего хорошего не предвещало. В нем Зоя просила — нет, умоляла, — о личной встрече через два дня в ее квартире… По сбивающемуся то и дело почерку Миров -Лисовский понял, что Зоя была очень расстроена, когда его писала… И конечно, вопроса идти или не идти на эту встречу у него даже не возникло. Он конечно пойдет, потому что ни капли не сомневался в предмете разговора — сосунке Ясеневском. Скорее всего, до Зои дошли слухи о похождениях ее мерзкого любовника, а значит, об убийстве генерала Юровского и роли, которую этот самый любовник в нем сыграл. — Так о чем ты, Гриш? — переспросил Порфирий любовника, застывшего у окна с яростным негодованием на лице. — Об этой сволочи. О Ясеневском, — ответил Измайлов. — И о твоем заместителе. О Боре. — Что еще натворил этот «гениальный писатель»? — брезгливо бросил Миров-Лисовский. — Только что привез Борю на своем экипаже, наверняка купленном на деньги Юровского. И что ему только понадобилось от Бори? — хмурясь скрипнул зубами Григорий. — Как думаешь? — Думаю, что мне придется еще раз с ним переговорить, — тяжело вздохнул Порфирий. — И с Зоей — тоже. Вот прочти, что она пишет. Измайлов пробежал глазами письмо Зои и нахмурился еще сильнее. — Ты пойдешь на эту встречу? — Обязательно. — Я пойду с тобой! — Нет, Гриш, Ясеневский откровенно тебя ненавидит, твое присутствие только разозлит его, а мне нужен конструктивный диалог. — Но у меня… дурное предчувствие, Пош, — Гриша опустился на подлокотник кресла, в котором сидел его любовник. — Не знаю, что это… Но я бы хотел пойти туда с тобой. — Не нужно, Гриш. — Порфирий мягко притянул застывшего Измайлова к себе за шелковую полу и нежно коснулся губами закушенных холодных губ. — Я справлюсь. Гриша вцепился в такие надежные широкие плечи и, едва ответив, потянул за собой, словно боясь отпустить хоть на мгновение. — Пойдем в спальню, Пош. Ефим сегодня протопил отлично. — Пойдем, родной, только успокойся… — отозвался Порфирий, покладисто следуя за Измайловым. — Выбрось из головы это злосчастное письмо. В спальне было и правда жарко натоплено, горели свечи и терпко пахло сиренью, которой любила перекладывать белье их экономка. Порфирий знал: это с легкой руки Гриши в их спальне поселился именно этот аромат — их личный безотказный афродизиак. Слишком прекрасны были воспоминания, им навеваемые. Порфирий только успел убрать письмо в верхний ящик комода, как на него обрушилось цунами под названием растерянный до злости Гриша Измайлов. Строгий серебристо- серый шлафрок спланировал на пол, а приоткрывшиеся было для охлаждающей реплики губы тут же были атакованы сухими и холодными, но такими родными и сладкими, что Порфирий приказал телу расслабиться и получать удовольствие. Такого Гришу он знал отлично и предпочитал не останавливать. И тот почувствовал. Разорвал поцелуй и, усадив Порфирия на постель, стал, чертыхаясь, пробираться под дорогой батист жадными ладонями. Огладил бока и живот, прошелся по груди, а потом снова поцеловал в шею под самым кадыком, жадно скользнул губами на плечо и только тогда Порфирий осознал, что рубашку постигла участь шлафрока, а на гульфике его кюлот уже лежит жадная нетерпеливая ладонь, собственнически сжимая. Уже несколько лет эта невинная ласка воспринималась так остро. С тех самых пор как ладонь стала единственной и остро необходимой. Порфирий шумно выдохнул, маскируя стон, но Гришка понял все верно, хмыкнул и набросился всем собой — жарким, ярким и искренним, уже не сдерживаясь. Повалил на постель, пригвоздив всем немалым весом и, заглянув в глаза Порфирия шальными голубыми гляделками, на дне которых колыхался колкий страх, прохрипел-прошептал: — Почему ты всегда командуешь, а я подчиняюсь… — Ты уверен, что тебе это не нравится? — Порфирий улыбнулся скептически, скользнув ладонями по обнаженным мускулистым бедрам, что, крепко сжимая его талию, так и манили прикоснуться. — Абсолютно! — ответил, заерзав Измайлов, чей шлафрок, под которым в столь позднее время уже ничего не было, держался на честном слове и одном плече. — Обещаю больше не командовать! — выдохнул Миров-Лисовский, на которого неловкие вроде бы движения произвели однозначный эффект. — Что? — Обещаю не командовать… — широко ухмыльнулся Порфирий, устраиваясь поудобнее. — До самого рассвета. — Ах ты! — возмущение Гриши схлынуло, а вопль потонул в стоне удовольствия, когда крепкие и умелые ладони Порфирия нашли то, что искали. Порфирию оставалось только любоваться на содрогнувшееся от сладкой дрожи тело и продолжать коварное наступление на чуть прикрытые шелком тылы. Но мозгом, никогда не прекращающим свою скрупулезную работу, Миров-Лисовский понимал, что именно происходило сейчас с Гришей. В одночасье, после прочтения письма Зои (черт его дернул дать прочесть!) к нему вернулись те самые страхи, что еще долго преследовали его после дела об убийстве Смолова. Порфирий видел это ясно как день. Чувствовал. Они идеально подходили друг другу во всем. Осознав это не сразу, теперь они купались в этом ощущении как в теплом ласковом безопасном чистейшем море. В близости, какой бы она ни была между ними, эта идеальность достигла абсолюта. Когда по кивку, повороту головы, морщинке в уголках глаз, легчайшему прикосновению понимаешь все, о чем Он, твой самый важный человек сейчас думает, что чувствует, чего желает. Сегодня Гриша хотел спрятать от него свой страх, замаскировав в страсти. Но обмануть истинно любящего невозможно. Неуклюже поднявшись, Порфирий провел подушечками больших пальцев по выступающим скулам и, дождавшись когда дымка в голубых глазах сменится тревожной нежностью, проговорил: — Успокойся мой хороший… — Все хорошо… — С тобой — нет. Но мы справимся, как справлялись уже не раз и не позволим дрянным людям или дурным предчувствиям манипулировать нами. — Ты… Ты опять командуешь, — улыбнулся вдруг Гриша так солнечно, что у Порфирия отлегло от сердца. — Не могу иначе… — Командуй! Командуй — всегда такой ровный и чистый голос вдруг дрогнул. —…Мне…мне это действительно нравится, только береги себя, пожалуйста… — Дурной… какой же ты у меня дурной… Договорить Порфирию не дали, заткнули жадным, злым, но таким необходимым сейчас обоим поцелуем, который длился и длился, пока губы не начали неметь, а кожа саднить, а потом стали целовать еще более неистово и быстро, не забывая избавлять от оставшейся одежды и белья. Измайлов дышал тяжело, его откровенно вело. От множества разномастных эмоций, от желания сделать любимому хорошо, от невозможно побороть себя и бьющееся в груди раненой птицей сердце, которому предчувствие скорой беды отчего-то не казалось пустым звуком. Порфирий, видя это, подставлялся, под руки, губы, взгляды. Последние тревожные и умоляющие просто выворачивали наизнанку. А когда, едва подготовив себя, Измайлов насадился на его напряженное естество, Порфирий не сдержал протестующего хрипа. А потом все смешалось. Остался только ослепительно прекрасный Гриша, чья золотистая кожа отливала янтарем в свете догорающих свечей, чьи стоны и хрипы звучали самой чарующей музыкой, а неотрывные притязательные взгляды, говорили без слов не только о любви, но и преданности, полном доверии и уверенности друг в друге. Гриша, доведя себя до пика без рук, не переставал неистово ласкать любовника. Жаждал чувствовать каждую клеточку его тела, слышать каждый стон, чувствовать каждый сладкий спазм, обволакивать собою, заполнять отдаваясь так, как мог только одному единственному мужчине. Сознание почти уплыло, когда Гриша рухнул на полностью опустошенного любимого, красный, взлохмаченный и потный, до краешков полный своим Пошей, вдыхая один на двоих непередаваемый аромат их страсти. — Ну, и кто же здесь командует? — пребывающий в блаженном восторге Порфирий, обычно предпочитающий влажные полотенца дорогому белью, сегодня не позволил любимому даже двинуться, и накрыл из обоих одеялом, с восторгом ощущая на себе приятную тяжесть крепкого мужского тела, что оплело его ногами и руками, и теперь загнанно дышало, уткнувшись в плечо. — Всегда ты! — фыркнул сдаваясь Измаилов и тут же чувствительно прикусил нежное местечко между шеей плечом. — А я руковожу. Порфирий зашипел, гася улыбку и предвкушая фиолетовую метку на утро, но промолчал зарываясь ладонью во влажные чуть вьющиеся рыжеватые пряди, тонко пахнущие сиренью. — Пора спать, руководитель. — Угу, — прошептал Гришка, нехотя покидая жесткое горячее ложе и скатываясь на простыни, но вдруг поднял голову. — Пообещай, что вместо меня возьмешь с собой Бориса. Обещаешь? — Обещаю! — сдался Миров-Лисовский, вновь подчиняясь все таким же жадным, но сейчас удивительно нежным и трепетным зацелованным губам.