Предвестница смерти

Родовое гнездо князя Гагарина — Левантеевка, — встретила Бориса протяжными криками улетающих журавлей и моросящим дождем, впрочем, тут же утихшим под пробивающимися из-за низко висящих туч солнечными лучами. Борис вышел из экипажа, едва из-за золотистой листвы показался большой господский дом. Хотелось немного размять ноги и поразмыслить над тем, как начать разговор, ради которого он и проделал эту неблизкую дорогу. Перед отъездом он так и не увиделся с Гришей. Измайлов в тот вечер допоздна засиделся у Аглаи, да и самому Боре хотелось побыть наедине с Алешей, который в последние дни стал задумчив и немногословен, как и всегда близко к сердцу приняв арест Порфирия Дмитриевича и почти физическую боль, что испытывал Измайлов, переживая за любимого. Теплые поддерживающие объятия скоро переросли в нежные поцелуи, а те, в свою очередь, — в неистовое желание побыть наконец вдвоем, только друг для друга, поэтому возвращения Измайлова они так и не заметили, а будить его ранним утром, чтобы проститься, Борис не стал, лишь наказал Алеше немедля отписаться, как только выясниться хоть что-то сколь-либо важное, каждая минута была на счету. И главное — по возможности удерживать эмоционального Измайлова от поспешных решений и необдуманных поступков. — Барин, пора бы нам, — услышал Борис голос Ефима, прячущего озябшие руки под армячок. Оказалось что погрузившись в свои думы он умудрился обогнать медленно бредущих лошадей. — Ты прав, поспешим. — Боря сел в экипаж, уже практически решив, с чего начать и как продолжить разговор с Гагариным. Виделись они довольно давно, и Миронов до сих пор чувствовал неловкость от того, что бывший враг испытывал к нему трепетные чувства, и, вполне возможно, испытывает до сих пор. Когда экипаж въехал в широко распахнутые ворота, шурша колесами по подгнивающей опавшей листве, на крыльце его уже ждали. Гагарин одетый просто и элегантно, улыбался по-прежнему с достоинством, но уже без былой заносчивости и сарказма. Это была спокойная улыбка если не счастливого, то вполне довольного своей сегодняшней жизнью человека. Выразительные глаза окинули внушительную подтянутую фигуру Бориса цепким взглядом. Гагарин открыто любовался мужчиной, что когда-то одним своим появлением заточил острую грань его неоднозначных и всячески подавляемых влечений. Петр до сих пор жалел о своей трусливой глупости, не позволившей ему вовремя разобраться в себе и своих чувствах. Возможно, тогда у него был бы шанс раньше Алексея Самойлова стать для Бориса важным и нужным, сделать так, чтобы этот удивительно преданный целеустремленный человек, на долю которого выпало столько бед и испытаний, посмотрел на него с любовью, так, как смотрит сейчас только на своего Алешу. Рядом с ним сейчас тоже был любящий его мужчина, достойный любви и уважения, уже не единожды доказавший ему свои чувства, человек, который, несмотря на свое положение в обществе, согласился жить с ним изгоем в деревне, вместо того, чтобы согласно своему происхождению блистать в Петербурге. Что-же это если не любовь? Вот только в своих чувствах Петр был не так уверен. Он, скорее, позволял себя любить, тихо и ласково отдавая то немногое, что у него было. Поэтому он был и рад и не рад приезду Бориса. С одной стороны — бередить старые раны неприятно, — не перегорело еще, не выцвело, а с другой — любой гость из столицы это свежие новости и приятное разнообразие. Гости, кроме любимой сестры с мужем и племянника в поместье бывали редко, поэтому слуги сегодня расстарались, сбиваясь с ног с самого утра. — Как добрались, Борис? — встретивший его на крыльце Петр, после крепкого рукопожатия повел его в тепло хорошо протопленной столовой, где гостя уже ждал богато накрытый к обеду стол, с разносолами, свежей выпечкой и отличной Мадейрой вместо наливок и настоек старого князя, и витали умопомрачительные запахи.  — Неплохо для осеннего путешествия. — Как там столица? — спросил Гагарин, приглашая гостя присесть на уютную оттоманку. — Живет, хорошеет и как всегда полнится слухами. Боря говорил, но в глаза Петру не смотрел, надеясь, что их вынужденный тет-а-тет, если не считать лакея, застывшего у дверей, скоро будет прерван появлением сердечного друга Гагарина — князя Мещерского. Тогда, в августовской Таврии, тот казался тактичным, спокойным и действительно ценящим и оберегающим Петра человеком. Вот только Борис не был уверен, что тот будет рад видеть болезненную сердечную привязанность любимого человека во плоти. — С приездом, Борис. Рад вас видеть в нашей глуши — изысканная копия Бориса бесшумно появилась за их спинами, доброжелательно протягивая руку для приветствия. — Петя сказал, что вы расследуете очередное душегубство. Анатоль привнес необходимую легкость в общение, Петр и Борис немного расслабились и дальше разговор перешел на спокойные, ничего не значащие темы и столичные сплетни. Петр был предупредительным и щедрым хозяином, когда хотел этого и Мещерский отлично дополнял его мягкими жестами, уместными шутками и приятным тембром хрипловатого баритона. Наблюдательный Анатоль явно видел, что гость желает поговорить на тему, ради которой и явился из далекой столицы без лишних ушей и глаз, а для этого прекрасно подходил променад вблизи поместья. Именно он и предложил пройтись после сытного обеда, дабы подышать чистым деревенским воздухом и размять ноги. — Господа, не желаете ли прогуляться? Дождь перешелся и, думаю, у нас еще есть время до вечерних сумерек. — Было бы неплохо, — тут же откликнулся Борис, успевший оценить особую прозрачность здешнего воздуха, что навевал ностальгические воспоминания о давних временах, когда он был всего лишь воспитателем при любимом графе. — Тогда не будем медлить. — Петр, отбросив прочь салфетку, поднялся из-за стола первым. — Встречаемся во дворе, одевайтесь теплее, Борис, осеннее тепло обманчиво. Тон беседе на свежем воздухе вновь задал Анатоль. Небольшая, любовно очищенная от опавших листьев дворником дорожка опоясывала парк ровным полукругом, а потом выходила за его пределы в дикую, но не менее прекрасную аллею практически оголенных сейчас берез и лип. — Ваша служба действительно увлекательна, раньше я, признаться, слишком однобоко ее представлял, — с чувством произнес впечатленный рассказами Бориса о работе (о той ее части, о которой можно было говорить), Анатоль. — Оказывается, напряженной аналитической работы у вас много больше, нежели облав и арестов мелких жуликов и прохиндеев. — Рад, что вы это понимаете. — Борис улыбнулся Анатолю, а тот, метнув быстрый взгляд на задумчивого Петра, который словно и не слышал их разговора, поспешил добавить: — Вы идите в сторону полей, а я проверю капканы, — и в ответ на удивленный возглас Бориса пояснил: — В последнее время лисы у нас здесь расшалились, Борис Степанович. Дворня жалуется, что кур воруют. Анатоль ушел вперед, пообещав вскоре вернуться, а Борис, испытывая к нему искреннюю признательность, начал разговор, ради которого собственно и явился в Левантеевку.  — Петр… эм… Я допускаю… — Ты и… пусть Петр, но все равно на «ты», Борис, — ответил Гагарин на столь официальное обращение. — Хорошо, Петр. Из моего письма вы, наверное, уже поняли, что меня интересует наш общий знакомец. — На «ты», Борис, — с усмешкой повторил князь. — Да, я понял, что тебя интересует Ясеневский… Он что-то натворил? Борис откашлялся. — Скажем так, он подозревается в убийстве, но доказать это в сложившихся обстоятельствах будет крайне сложно.  — Судя по вашему тону, вы на самом деле его нешуточно подозреваете, — проговорил Гагарин, неспешно ступая в сторону видневшегося неподалеку пруда. — А чем могу помочь вам я? Борис, приноровившись к размеренному шагу собеседника, чувствовал на себе внимательный теплый взгляд, но вернуть Гагарину любезность, попросив обращаться к себе без экивоков, не мог. Слишком многое стояло между ними. — Я хочу знать ваше мнение. Способен ли Ясеневский на убийство, и какова может быть причина, толкнувшая его на подобное? — И мы снова на «вы», Боря, — проговорил Петр с укоризной, словно Миронов был его младшим братом. Потом, становясь серьезным, даже мрачным, проговорил: — Да, считаю, что способен. И на то у меня есть весомые основания. Там… еще на войне, он часто усаживался играть в карты с прочими офицерами. И довольно часто выигрывал. Но однажды… — Петр оборвал свой рассказ, чтобы надолго замолчать… словно раздумывая, делиться или нет новой порцией информации. И, когда Боря уже решился прервать затянувшуюся паузу, договорил: — Но однажды… Однажды один из офицеров уличил Сергея в том, что он мухлюет. Меня в тот вечер там не было, но свидетели передавали, что был большой скандал… Сам понимаешь, карточных шулеров нигде не терпят, а уж для благородного человека его положения подобное и вовсе постыдно… Петр опять умолк, а Боря спокойно ждал, хотя чутье одного из лучших дознавателей Петербурга уже дало ему понять — «просто скандалом» все не ограничилось. В противном случае Петр бы об этом не заговорил… — На следующее утро этого офицера нашли с проломленной головой, — очень тихо договорил Гагарин, подтверждая Борину догадку. — Он был одним из моих полковых друзей… Тень, набежавшая на лицо Гагарина, внесла еще одну ясность. Борис понял, отчего тот так яростно и неприкрыто ненавидел Ясеневского. Не только из-за того, что он, Борис, был его любовником, но и потому что человеком тот был отвратительным, да еще и возможным убийцей… — Как же удалось замять убийство? — спросил Борис, на что Петр злобно хмыкнув пояснил: — А ты разве не догадываешься, как? Он спал с кем-то из штабных. Вот его высокопоставленный любовник тогда и прикрыл, не стал выносить сор за пределы нашего полка. Бориса передернуло, хотя признание Петра не стало для него откровением, и не смог не задать еще один, давно мучавший его вопрос на который так пока и не нашел ответа: — Если дело обстояло так, как ты говоришь, и у него были постоянные романы с мужчинами, то что могло сподвигнуть Сергея на практически семейную жизнь с женщиной? На лице Гагарина Борис увидел искреннее замешательство, то самое, что испытывал сам. — Живет с женщиной? — Петр был изумлен, но не настолько, чтобы не выдать ответ, который казался ему единственно правильным: — Не вижу ни единой причины, кроме денег. Сережа всегда любил жить на широкую ногу… даже на войне, а в последние годы он испытывал постоянную их нехватку. А еще, думаю, он очень боялся огласки… того, что его ославят, как карточного шулера… Именно этот страх им двигал тогда… Боря покачал головой, для него не все было так очевидно. — Я помог тебе? — спросил Гагарин, заметив возвращающегося к ним Анатоля. — Пока не знаю, но чувствую что ответ где-то на поверхности, а я просто его не вижу, — проговорил Борис, читая на лице собеседника легкое разочарование. — В любом случае я благодарен вам… тебе, Петя, за информацию. Анатоль вернулся с истерзанной лисьей тушкой в руках и Борис непроизвольно поморщился. Заметив это, доблестный охотник по -дружески рассмеялся подобной реакции: — Если бы человечеству пришлось бы охотиться, чтобы обеспечить себе пропитание, то многие отказались бы от мяса… и умерли с голоду. Петр тоже расслабленно улыбнулся, явно почувствовав, что гость больше не воспринимает его как кровного врага, и предложил вернуться в тепло усадьбы, где слуги уже наверняка накрыли стол к ужину. — И правда, Борис, не пускаться же вам в обратный путь ночью, — проговорил Анатоль, мягко обнимая за плечи Гагарина, по телу которого прошла непроизвольная дрожж от налетевшего из ниоткуда холодного ветра. — Останьтесь, переночуете, возьмете гостинцев для графа Самойлова и завтра отправитесь в путь. Борис понимал всю правоту слов Анатоля, но благоразумно ждал, что на это скажет хозяин поместья. — Анатоль прав, Борис, оставайтесь, вы нас нисколько не стесните, скорее наоборот — развлечете своим обществом, от которого мы порядком отвыкли и скоро совсем одичаем. — Думаю, вам это не грозит, — отозвался Борис с улыбкой, принимая приглашение. Комната, где его разместили уже глубокой ночью после еще одной продолжительной, но уже откровенно дружеской беседы, оказалась уютной и теплой, простыни свежими и душистыми, но сон к нему не шел. Борис, лежа с открытыми глазами, мыслями блуждал далеко и были они отнюдь не о возможном убийце Ясеневском, что вполне мог проломить голову Зое Корн, как однажды поступил со своим сослуживцем. Внутри дергало и тянуло, а нехорошее предчувствие грызло почище своры волкодавов. Борис резко сел на постели, откидывая ставшее душным одеяло. Там в Петербурге что-то определенно случилось или вот-вот случится. Он чувствовал это сердцем… Что-то очень нехорошее, а потому нужно было немедленно будить Ефима и отправляться в путь. Оставалось надеяться, что хозяева поместья простят ему столь стремительный отъезд.