Предвестница смерти

Измайлов отшатнулся от окна, моментально, в отличии от Алексея, что продолжил неотрывно глядеть на тонкий силуэт Ясеневского, который сделал еще пару шагов к крыльцу… и спустя мгновение где-то внизу скрипнула открываясь входная дверь. — Мы не закрыли дверь… — отчаянно прошептал Алексей… Гриша уже понял, что совершил непоправимую ошибку и совсем скоро их присутствие в доме перестанет быть тайной для Ясеневского, а значит… — Надо выбираться немедленно, — тихо проговорил Измайлов, вкладывая в руку растерянного Алексея драгоценный мешок. — Бери рукопись и поезжай домой. Живо! — А ты? — попытался возразить Самойлов, наблюдая как Гриша весь подбирается и достает револьвер. — Я отвлеку его, — ответил Измайлов, чувствуя, как все его существо наливается мрачной яростной решимостью, перед глазами вновь встал образ Поши, самого благородного из живущих, который сейчас в застенке из-за этого сладкоголосого волка в овечьей шкуре. — Но, Гриша… — Я сказал, живо! — безапелляционно заявил Измайлов, подталкивая Алексея к выходу из спальни. — Он скоро будет здесь! Алеше ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Вдвоем, стараясь ступать как можно тише, они вышли в темный и оттого еще более зловещий коридор. Велев Алеше затаится в одной из многочисленных ниш, Измайлов нарочито громко уронил на пол пару прихваченных с туалетного столика книг. Эхо от удара разнеслось по притихшему дому и практически сразу послышались быстрые уверенные шаги. Ясеневский двигался в их сторону. — Как только он поднимется сюда, я его отвлеку, а ты беги! — велел Гриша другу, с удовлетворением прислушиваясь к шороху шагов поднимающегося по лестнице незваного гостя. Пару ударов сердца спустя стройная фигура с зажатым в руке пистолетом возникла в конце коридора. — Не ваши методы, господин Ясеневский, — поймавший кураж Гришка кивнул на пистолет и, уронив что-то вроде цветочной этажерки под ноги бесшумно приближающемуся к нему Ясеневскому, бросился вглубь дома, от души надеясь, что даст фору застывшему ледяным изваянием Самойлову. Алексей слушал, как спешно удаляются от него шаги Гриши и его преследователя. Богатое воображение уже рисовало раненого окровавленного друга, но, подавив в себе врожденное благородство, он неслышно спустился вниз, благо входная дверь была распахнута настежь, а умница-луна скрылась за облаками. Он быстрым шагом шел через старый сад, не оборачиваясь, хотя поминутно слышал выстрелы в оставленном доме, а совесть с сердцем требовали вернуться не медля. Необходимо было спасти рукописи Зои — главную улику против Ясеневского. — Гони! — приказал Алексей подмерзшему скучающему вознице, добравшись до экипажа.

***

В Петербург они въехали, когда на город уже опустилась ночь, ветреная и дождливая и от того — еще более мрачная и неприветливая. Измученному долгой дорогой и двумя бессонными ночами Алеше она показалась жутким предзнаменованием грядущей беды. Терзающие его поминутно беспокойство и чувство вины не оставляли, а становились только сильнее. Сил придавало только то, что дом уже совсем рядом, а там любимый Боря, его надежные ласковые руки и светлая голова опытного борца с преступностью. Алеша не заметил, как задремал, а потому не сразу понял, что экипаж уже въехал на знакомую улицу, где у парадного суетился Ефим. Извозчик остановил экипаж. Алеша с облегчением выдохнул, но больше ничего сделать не успел. Дверца резко распахнулась и при свете тусклого фонаря он разглядел того, по кому тосковал, и тут же отшатнулся. Таким любимого Алексей не видел никогда. На бледном лице ни кровинки, спутанные волосы, сжатые в тонкую полоску губы, желваки, играющие на скулах, горящие яростью холодные глаза… — Боря? — Алеша не узнал собственный голос, больше похожий на хрип. — Что случилось? Вместо ответа Самойлов почувствовал, как его бесцеремонно выдернули из экипажа и не дав коснуться ногами земли, легко взвалили на плечо. Алеша счел за лучшее молчать и только благодарил Бога за безлюдную темноту вокруг. — Поговори с возницей и забери вещи его сиятельства, — отдал приказ Ефиму бесцветным голосом двойник его любимого мужчины, а потом были ступеньки лестницы, приглушенный свет в гостиной их когда-то уютной, а теперь кажущейся мрачной квартиры и тихий испуганный шепот Татьяны на кухне. — Рассказывай! — бросил неизвестный , грубовато сгружая Алексея на узкий диванчик и отходя к темному окну. Собственное недовольство происходящим поднимало голову, но Самойлов сдержался, ведь это было всего лишь недовольство, а не страх и не злость. Его Боря не способен причинить ему боль, тем более, что о причинах подобной метаморфозы он уже догадался, но виниться не собирался. — Это Зоя автор Замка. Я привез рукописи… — начал Алеша ровно и спокойно, чтобы спустя пару минут перечисления сухих фактов сорваться. — Борь, там Гриша один… и Ясеневский… с пистолетом. Последняя фраза произвела эффект разорвавшийся бомбы, ледяная стена, что стояла меж ними последние пятнадцать минут пошла трещинами и рассыпалась в мелкую пыль. Исчез холодный незнакомец и вновь появился его Боря, перед ним на коленях, сжимающий его холодные ладони с такой силой и нежностью, что становилось больно в груди. — Скажи, что мне делать? Выпороть тебя или зацеловать? — проговорил Борис, и, видя замешательство в любимых карих глазах с золотистыми искорками, пояснил: — Ты правда не догадываешься, что со мной было, когда я вернулся и обнаружил твое письмо? Я был в таком ужасе и ярости, что сорвался на ни в чем не повинного Ефима. И сейчас я не на пути в "Ласковое" лишь только потому, что у меня нет свежей лошади, а на дворе ночь… Я так испугался, Леш… Самойлов слушал не дыша, чувство вины накрыло с новой силой, но оно было сущей мелочью в отличии от страха за оставшегося в "Ласковом" Измайлова. — Прости… — мягко высвободив руку, Алеша неуверенно коснулся растрепанных волос любимого. — Но я не мог бросить Гришу… Из груди Бориса вырвался не то рык, не то стон. — С ним у меня еще будет серьезный разговор — проговорил он, наслаждаясь невесомыми прикосновениями и не желая больше спорить. — А сейчас ты перекусишь, Татьяна все приготовит, ополоснешься и ляжешь спать, а я немедля отправлюсь в "Ласковое" спасать это ходячее несчастье, а как только спасу, прибью лично за самоуверенность и пренебрежение опасностью, и в особенности за то, что втянул в свою авантюру безоружного гражданского. — Я с тобой! — Даже не думай! — снова этот холодный тон, который Самойлов больше никогда не желал слышать. — Отдыхай и жди нас. Борис поднялся с колен и Алексею сразу стало холодно. — Я не смогу уснуть, зная, что вы в опасности. — А я не смогу здраво мыслить, зная, что в опасности Ты! — Вот теперь Алеша слышал своего Борю, тот самый, предназначенный лишь для него мягкий тембр, полный любви и заботы. Борис шагнул к потянувшемуся к нему Алеше, обнял его, мягко целуя в висок, радуясь тому, что любимый не догадывался, каким хладнокровным расчетливым убийцей был на самом деле милейший Сереженька Ясеневский. — Береги себя, Боря, прошу! — Обещаю! Пока причитающая Татьяна расставляла на столе разносолы и разливала чай, Алеша с тревожно бьющимся сердцем следил из окна, как вскочил на свежего рысака, найденного среди ночи расторопным Ефимом, Борис, и, подняв на мгновение глаза к окну, скрылся в конце улицы. А рука Алексея так и застыла на стекле в извечном охранном жесте завершенного крестного знамения.

***

Очнулся Измайлов от жуткой боли, что волнами пульсировала в правой ноге. Беглый осмотр пустого погреба и дикий холод явно показали, что он опять облажался. Руки, связанные за спиной, и полностью пропитавшаяся кровью штанина, не сулили ничего хорошего. За толстыми стенами старого господского дома занимался рассвет. Он вполне мог оказаться последним в его жизни. Умирать Грише не хотелось.