Предвестница смерти

Пелена перед глазами понемногу рассеивалась и сквозь шум в ушах Измайлов услышал свое собственное шипение, когда, попытавшись сесть, кулем завалился на бок. Затылок ныл, а голова раскалывалась от боли. Вглядываясь в клубящуюся вокруг тьму, Гриша понял, что удача от него все же отвернулась, но видимо не до конца, потому что он избит, (ныли ребра, предплечье и саднила щека), но жив и сносно себя чувствует. Руки предсказуемо были связаны за спиной грубой веревкой, что при малейшем движении ощутимо впивалась в запястья. Гриша грязно выругался и тут же улыбнулся, представив себе укоризненное выражение лица Поши. Поши, который… Легкая улыбка на губах Измайлова превратилась в хитрый оскал, потому что он знал, что нужно делать. Это случилось прошлым летом. Пару выдавшихся свободных недель они с Порфирием провели на отдыхе на уединенном шато в Швейцарии и однажды вечером то ли в шутку, то ли в серьёз, Поша решил научить его освобождаться от пут. Предвидел ли подобный расклад, или просто дурачился, этого Гриша знать не мог, но охотно подыграл любимому. Порфирий же связал руки за спиной отчаянно хохочущего Гришки и велел попробовать освободиться. Гриша, весьма довольный такой мальчишеской забавой, стал извиваться как червяк в тщетной попытке распутать веревки… Через полчаса мучительных усилий устав и взмолившись о пощаде, он уже во все уши, восхищенно слушал, не забывая задавать уточняющие вопросы. Результатом той увлекательнейшей ночи стала приятная боль во всем теле и знания, те самые, что сейчас могут спасти ему жизнь. Задышав ровнее, Гриша постарался расслабиться. Поша объяснил ему, что лишних усилий прилагать не стоит, они могут ему понадобится, если придется противостоять злодею в поединке. Сначала нужно было успокоится и как следует все обдумать. Вспомнить, нет ли в кармане ножика или, например, ключа. Потом, осторожно переместив руки к карману, попытаться извлечь то, что есть. И при помощи этого предмета ослабить или разрезать веревку… Тогда, тихими швейцарскими ночами, пропитанными ароматом смолы, хвои и молодого французского вина, они еще долго практиковались, пока у Гриши не получилось виртуозно освобождаться от пут. Сегодня за этот навык Гришка возблагодарил и любимого и судьбу… Ножика у Гриши конечно же не было, но был ключ, тот самый, что передала ему Катя. Остальное оказалось делом техники. Брезгливо откинув веревку прочь, Гриша потер затекшие запястья сел и задумался… Больше всего его интересовало почему Ясеневский его не убил. Память подкинула неприятные картины… Вот силуэт Ясеневского маячит в непосредственной близости, вот слышится выстрел, ногу обжигает боль и Гриша падает, не успевает развернуться, чтобы встретиться с приближающимся убийцей лицом к лицу, потому что по любимой традиции Сережи ему на голову опускается что-то тяжелое… — Вот гад, — злобно прошипел Гриша, в кромешной темноте ощупывая голову. Вроде крови нет. Есть немалая шишка, и она, естественно, болит. Но это ничего. Это вытерпеть вполне себе можно. А вот прострелянная нога ноет нешуточно… Гриша ощупал и ее. Вроде как просто прострел. Пуля нигде не застряла и кость не задета. По крайней мере, на ощупь это так… Шелковый шейный платок пришелся очень кстати. С его помощью Измайлов перебинтовал ногу как мог и попытался подняться, не с первого раза, но ему это удалось. Тихо матерясь сквозь зубы от боли, Гриша наощупь обшарил погреб. Ему нужно было выбираться отсюда как можно скорее, ведь есть вероятность, что Ясеневский запер его тут просто потому, что сам ищет черновики. «Не найдет и придет сюда». — Гриша это отчетливо понимал, потому, когда его рука нащупала наконец тяжеленный камень — один из нескольких, которые, скорее всего, служили банальным грузом для закваски капусты, он взял его в ладонь и удовлетворенно хмыкнул. В груди разлилось предвкушение драки и Гриша почувствовал себя много увереннее. Он вооружен — значит, уже не станет легкой добычей незабвенного Сережи, который, как надеялся Гришка, его вскоре посетит. А посему нужно приготовиться к его приходу, красиво разыграв слабость и немощь тяжело раненного пленника. Кивнув самому себе, Измайлов вместе с камнем возвратился на прежнее место, при помощи найденной в темноте веревки спутал руки за спиной и улегся на бок, в ту самую позу, в которой Ясеневский его оставил… Теперь главное — здесь, в холоде и темноте, не заснуть, а потому он устремился мыслями к Поше, своему свету в любой, самой кромешной тьме, человеку, ради которого он готов не только подставить свою крепкую черепушку под удар, но и грудь под пулю. Как он там в Петербурге, гордый, униженный несправедливым обвинением, один в холодных застенках? Измайлов тяжело вздохнул, непроизвольно сжимая кулаки. Нет, умирать он не собирался, слишком сильно ему хотелось снова обнять своего Пошу, уткнуться носом в посеребренный висок и долго шептать о том, как любит, как скучал… как разорвет Ясеневского на куски, пусть не физически, но морально… Да, именно, напишет огромную разоблачительную статью, втопчет его в грязь своим слогом, чтобы ни связи, ни положение уже не спасли красавца Сереженьку — искусного манипулятора и хладнокровного убийцу, как оказалось, уже не единожды. В тот самый момент, когда Измайлов мысленно отбросил очередное, недостаточно скандальное название для своей грандиозной разоблачительной статьи, раздался шум и в его глаза ударил яркий свет… Силуэт человека на пороге чуть расплывался, но Гриша его узнал и вопреки всему заставил себя расслабиться. Ясеневский в распахнутом сюртуке, его волосы в беспорядке, все это Гриша подметил мгновенно, при свете принесенной последним лампы. Ясеневский подошел ближе, склонился над ним и Измайлов почувствовал яркий запах алкоголя и пыли. «Все ясно, перерыл все что мог, ничего не нашел и напился от злости и, возможно, страха за свою драгоценную шкурку.» — Такой беззащитный и такой покладистый… — Услышав звенящую мягкость в голосе, Гриша почувствовал, как его передергивает от отвращения. Ясеневский тем временем отставил свою лампу и опустился на корточки рядом с неподвижным Измайловым. Тот напрягся, ожидая тычка, удара, но не этого… Холеная рука легла на его взъерошенные волосы и сердце Гриши замедлило ход. — Как же тебя так угораздило, Гришенька? — спросил все так же глумливо Ясеневский, а потом, когда Григорий отшатнулся от его поглаживающей руки, та вдруг больно вцепилась в светлые пряди. — Где черновики, Гришенька? — Какие черновики? — распахнул глаза Измайлов, игнорируя жгучую боль. — Не разыгрывай из себя дурочка и не добавляй себе проблем. — Ясеневский явно начал злиться. — Зоины черновики! Ведь ты за ними сюда явился, мразь? — он еще сильнее сильнее потянул его за волосы, а когда Измайлов вдруг расплылся в какой-то странно торжествующей улыбке, не сдержался и наотмашь ударил по лицу. Измайлов почувствовал, как из разбитой губы потекла тоненькая струйка крови, и заглушил в себе желание впиться зубами в горло своему мучителю. Еще рано. Поша всегда учил его обуздывать эмоции и ждать, ждать того самого идеального момента. Потому он терпел и злое шипение, и боль в прижатой к полу прострелянной ноге, и жесткую хватку в волосах. — Если будешь покладистым, то возможно еще поживешь, Гришенька! — припечатал милейший Ясеневский, прежде чем отшвырнуть от себя Гришу и подняться. Измайлов, несмотря на все усилия, не сумел справиться с мерзкой дрожью, когда увидел краем глаза, как, расстегивая и изящным движением снимая походя сюртук, тот зашел ему за спину… — Всегда хотел это сделать… наглый борзописец! — продолжил Ясеневский. И Гриша замер, чувствуя, как тот опускается на пол за его спиной. — Поиметь тебя, как последнюю шлюху, Гришенька! Неужели тебя удовлетворяет твой престарелый любовник? — выплюнуло украшение светских салонов и званых ужинов, чьи руки без всяких сомнений ощупывали Гришины бедра. Мгновение — и эти мерзкие руки начали стягивать с Гришки кюлоты. Измайлова затошнило от отвращения и злости. Ждать больше было нечего. Да и не было смысла в ожидании. Гриша молниеносно освободил руки, схватил припрятанный в полах сюртука камень, и, резко развернувшись, обрушил его на голову презираемой до глубины души мрази… Послышался испуганный писк, задушенный всхлип… и все разом смолкло. Ощупав Ясеневского и убедившись, что, хоть и бил сильно, но ударил аккуратно, и тот просто в отключке, а не испустил дух, Измайлов поднялся на ноги. Прострел почти не болел, или Гриша просто не чувствовал боли от хлынувшего в кровь нервного напряжения, но тело ему подчинилось безоговорочно, в голове окончательно прояснилось, и Измайлов начал действовать. Сначала Гриша надежно связал руки своего несостоявшегося насильника, от души понадеявшись, что у Ясеневского не было такого же гениального учителя по распутыванию узлов, как у него, и уже собрался выбираться на свет из погреба, как дружеский и такой нужный сейчас, почти родной голос, окликнул его по имени. — Гриша! Григорий! Ты здесь? — это точно был Борис, значит, с Алешей все хорошо и он добрался домой без происшествий. — Здесь, — откликнулся Гриша, радуясь и едва не плача от того, что именно Боря пришел за ним. — Цел? — Цел. — А Ясеневский? — Борис, с масляной лампой в руке, начал спускаться. За его спиной маячил какой-то потный и запыхавшийся служивый, все время бормотавший: «Сюда, Ваше благородье. Осторожнее, ступенька…», — тот самый пьяница-привратник, наверное…  — Надеюсь, ты его не убил? — спросил Гришу Борис, отмахиваясь от привратника, как от навязчивой мухи. — Не убил… — Вот и славно. — Подытожил наконец спустившийся к нему Боря. — Не уверен, что согласен с тобой, — глухо отозвался Измайлов, обнимая друга, что озабоченно разглядывал его раны, подставив ему плечо. — Он получит по заслугам, Гриш, а теперь живо домой, тебе срочно нужно ко врачу, иначе, боюсь, после освобождения Порфирия Дмитриевича меня ждет не долгожданная награда, а гауптвахта.