Духом уст Своих

— Напомни-ка, — вдруг раздалось за спиной Эндрю Лэшера. Две сильные упрямые руки обвились вокруг талии, а вместе с тем и его тут же окутало запахом любимого бальзама для волос Шэрон. — Почему убийца из твоего романа так обошёлся с мальчиком? Эндрю только вчера вернулся из Лондона. Его постепенно начинала охватывать паника. И не его одного. Эндрю уже успел поймать возле себя нескольких особо любопытных и жадных журналистов. Пока по делу об убийстве и изуродовании мальчика в Мелборне не было никаких зацепок, никакой обнадёживающей информации. Людей всегда пугает неизвестность. А ещё ненаказуемость бродящих по улицам преступников. Впрочем, одно и то же. Поэтому Эндрю большую часть времени проводил в раздумьях, вновь и вновь обращаясь к содержимому своего «Заставить вспомнить». Он уже не сомневался, что скоро грянет новое убийство. Громче и ярче первого. — Обошёлся и обошёлся. Это уже не исправить, — сказал он немного раздражённо и свободной левой рукой расцепил замок на талии. Эндрю был занят готовкой, как это обозвала Шэрон, идеального омлета. Та в свою очередь не обиделась, села за обеденной стол и подложила под голову ладонь. — А если подробности.? — В книге всё написано. Мне нечего добавить. — А если мне хочется, чтобы это сказал ты? Эндрю стал посыпать почти готовый омлет сыром. Тут важно было не переборщить и не пережарить. Поэтому, когда он закончил, то тут же выключил плиту. Дав немного остыть омлету, мужчина начал раскладывать его по тарелкам. — Представь, что тебя на протяжении нескольких лет в школе подвергают травле. Сначала это довольно безобидный её вид — обычные насмешки, оскорбления. Тебе кажется, что дальше не может быть хуже. Потом начинают посягать на твоё личное пространство. Портят твои вещи, потом переходят лично на тебя и начинают избивать… — Эндрю поставил тарелку перед Шэрон. Разговоры за столом о человеческой жестокости и изощрённости стали для них давно уже ритуалом, как в других семьях читают молитвы и благодарят бога за съедобный кусок. Эндрю и Шэрон в бога не верили — только в людей и в друг друга. — Что бы ты чувствовала к человеку, который был виновником всей этой травли, твоим главным задирой? — Ненависть, — без колебания произнесла Шэрон. — Если так, то тебя мало в детстве подвергали травле. Она фыркнула. — С чего ты взял? — Стокгольмский синдром, — начал Эндрю, — распространён в мире гораздо больше, чем нам кажется. Сейчас у тебя много опыта, ты с лёгкостью разберёшься с любым твоим обидчиком и, более того, сразу поймёшь его мотивы. А вот детьми мы мало разбираемся в таких вещах. Вместо того, чтобы заглядывать в чужую душу, мы смотрим на себя и пытаемся объяснить необъяснимое. Шэрон взяла в руки вилку и впилась её остриём в кусочек расплавленного сыра. До самого рта за ней последовала горячая ниточка, не желающая отпускать этот кусочек. — И вот жертва начинает искать ответы… Почему меня оскорбляют? Почему меня бьют? Чем я заслужил такое отношение сверстников? Возможно, это со мной что-то не так? — Ты размышляешь как жертва насилия. — Шэрон улыбнулась. — Так и есть. Мне приходится быть как жертвой, так и насильником. Травля начинается обычно ближе к подростковому возрасту. До этого момента дети полностью привязаны к своим родителям. После — их мир расширяется, они начинают искать призвания в своём окружении. Представь, что будет с ними, если вдруг неожиданно окажется, что мир их не принимает. Более того, он их отторгает. Он их ненавидит. Сколько бы родители ни проявляли любовь и заботу — это уже неважно. Мировоззрение рушится. Всё катится к чертям. — Напиши книгу о подростке, над которым издевались всё детство. У тебя хорошо получится. Реалистично, — посоветовала Шэрон. — Но что там со стокгольмским синдромом? — Вместо того, чтобы ненавидеть своего насильника, жертва начинает ненавидеть себя и… — Это уже не стокгольмский синдром, Эндрю. О чём ты? — Да, возможно, я немного сбился с курса. Сказал это, чтобы тебя заинтриговать. Забудем про него. — Я тебя спрашивала про твою книгу. Эндрю улыбнулся и отложил вилку. Рука сразу потянулась к на половину заполненной и пустой кружке с крепким кофе. — В общем, иногда насилие в детстве, физическое или психологическое, оставляет на нашей жизни незначительный след. Последствия есть, но они не разрушительны. Их можно исправить и стать полноценным счастливым человеком. А иногда… Ох, иногда. — Эндрю смочил горло уже остывшим кофе. — Собственные предубеждения доходят до такой степени, что жертва начинает считать, что обычная травля в школе — это её заслуженное наказание. — Звучит как главный концепт в христианстве. — Представь даже такое. Жертва благословляет своего обидчика. Превозносит его. Ради очищения можно стерпеть что угодно. — И какое отношение всё это тобой сказанное имеет к главному герою в твоей книге? — Называй вещи своими именами. Ты же знаешь, что убийцу зовут Доминик Ллойд и у него очень серьёзные проблемы. Он изуродовал сына своего обидчика. Он не мог того же самого проделать со своим настоящим насильником, потому что тот уже давно вырос и изменился. За столько-то лет. А вот в сыне он видел с ним много сходства… Шэрон думала, что на этом тема их разговора целиком исчерпана. Она уже слышала такие размышления от Эндрю и раньше: они были вместе уже второй год, и тот посвящал её во все свои идеи, получал советы и следовал им. Но в этот раз прозвучало что-то новое. Эндрю допил кофе и сказал: — Доминик любил своего обидчика. Они немного помолчали. Шэрон уже доедала свою порцию, когда решила кое-что спросить. — Как думаешь, мы с тобой счастливые и полноценные люди? — Сомневаюсь. Я почти разучился в это верить. Всегда найдётся что-то… Зато я точно знаю, что умные люди всегда несчастливы. Им сложно найти покой. — Ты подвергался травле в школе? — Нет. — Эндрю не сразу ответил, задумчиво моргнув. — Зато я знаю одного человека… Вот он — да. Ещё как.

* * *

Лондон, Англия Форест Хилл Сандерленд-роуд, 48B

Дорогой Эндрю, Простите меня за эту вольность. Я могу казаться Вам грубым и самонадеянным порой, но, поверьте, это не главные черты моего характера. Возможно, скоро Вы узнаете меня лучше и поймёте, почему я веду себя так. Мы никогда не встречались прежде, только по Вашим книгам. Это было удовольствием для меня: знакомиться с Вами, разговаривать, замечать то, что только мы с Вами можем видеть. Когда я начал их перечитывать, то поймал себя на мысли, что чувствую себя как дома, будто я веду неторопливую размеренную беседу со старым приятелем. Вы стали моим другом. Как это хорошо, не правда ли? Больше всего я хочу понять, как Вам это удаётся. Знаете ли Вы об этом? О силе Вашего слова? Или только догадываетесь? Задумываетесь, когда пишете, когда читаете это письмо? Я не могу, к сожалению, проникнуть в Ваши мысли. Вы — можете. Я часто замечаю, что Вы отвечаете в своих книгах и статьях (да, и они не ускользнули от меня) на вопросы, ответы на которые, должно быть, хотят многие узнать. Именно поэтому Вас и читают. Именно поэтому Вы будете нужны нам. Вы умеете делать из чудовищ несчастных и обречённых людей с разбитыми судьбами. Вы умеете совмещать несовместимое и заставляете в это верить. И любить тех, кого любить не стоит. Жертвы из убийц, убийцы из жертв. Это всё Вам подвластно. Я так хотел бы… нет, даже не отблагодарить Вас. Благодарности излишни — ими пускай занимаются другие. Я бы хотел воспеть Ваш дар и Вашу силу, чтобы о ней заговорил весь мир. Так и есть теперь. И всё же этого недостаточно. Для Вас сделана самая малость. С наилучшими пожеланиями, Б. Г. Сомерсет — Чем ты там занимаешься? Нашёл счета? Сколько там? — Да, нашёл. — Эндрю, не взглянув, через весь стол отодвинул от общей стопки макулатуры несколько сложенных листков. — Одно письмо от моего читателя. Похоже на то. — Как они тебя находят? Ума не приложу. — Шэрон, закинув в рот пластинку мятной жевательной резинки, уселась напротив него и перехватила всю почту. — Сам не понимаю. Зачем каким-то образом выведывать мой адрес, слать письмо через океан, через весь мир… Если у меня есть адрес электронной почты. На обложке каждой книги указан. — Просто кто-то любит менее современные способы общения со своими кумирами, — хмыкнула Шэрон. — И что тебе пишут? — Пытаюсь вникнуть. — Тысячи слов обожания и любви? — Звучит ужасно, Шэрон. Прекрати. — Ты мне никогда не писал любовных писем. Или хотя бы милых записочек, как в младшей школе… Ты писатель, Эндрю. Такое упущение. — Я не писатель, а юрист по образованию. Кроме того, мы с тобой взрослые люди и можем сказать всё что угодно… — В ком-то умер романтик, — рассмеялась Шэрон. — Возраст причина или ты его просто убил в себе? Хладнокровно? Эндрю ничего не ответил, тяжело вздохнул и углубился в письмо. Оно не было похоже на все остальные. И писал его тоже человек необычный. А этой ночью ему приснился странный, дикий сон. Это нельзя было с уверенностью назвать кошмаром, — Эндрю кошмары не снились, — но это было чистейшей эссенцией какого-то безумия. Во сне он возвращался после тяжёлого рабочего дня и хотел чем-то перекусить. Эндрю открыл холодильник, но тот оказался необычно пустым — вымершим. На самой верхней полке только стояла банка с оливками — это он и понял по этикетке. Ему нечего было делать. Эндрю заглянул в банку. В мутной жидкости плавают чьи-то тестикулы: ими она и заполнены наполовину. Эндрю разглядывает их, тёмные, несвежие, начавшие сморщиваться от времени, и просыпается. — Телефон звонил, — сообщает ему тут же возникшее лицо Шэрон с ореолом волос вокруг головы. — Тебе лучше посмотреть, кто это. Она протягивает телефон, и тот тут же разражается вибрацией. Эндрю приходится отвечать. — Алло, — говорит он. И, когда слышит, чем ему отвечают, Эндрю поневоле приходится просыпаться. — Подождите… По какой причине? Что случилось? — Эндрю спросонья протёр глаза. Бурые маленькие тестикулы неправильной формы. — Кто это говорит? И почему вы звоните из Англии?.. Это другой город. Я не смогу это сделать настолько быстро… Эндрю чертыхнулся. А телефон умолк. «Оперативность и скорость реакции в ваших интересах, мистер Лэшер», — повторил он про себя последнюю услышанную фразу. Шэрон уже ждала объяснений, завернувшись в одеяло. — Кто-то из твоих клиентов? — Нет, — мужчина покачал головой. — Похоже, это непосредственно относится ко мне. И не просто как к адвокату.

* * *

«Он баюкал, держа её на руках. Воспоминания о том, как это мягкое тело, пахнущее лакрицей и лаской, также держало его и укачивало, не могло дать ему покоя. Она была как мать для него. Как жена. И как дочь. Доминику трудно было разделять эти понятия друг от друга, потому что они казались схожими в чём-то одном и сильном. Как близость по крови… Но её мягкое тело деревенело. Наливалось кровью и становилось совсем холодным. Мёртвым. Ему так жаль было расставаться с ней…» — Посмотрите на то, как убийца оставил тело. Вам это ничего не напоминает? Эндрю заговорил срывающимся голосом: — Дева Мария с младенцем Иисусом на руках. Он многое успел повидать до этого дня. Но даже стоя вплотную к смерти — к холодному телу на холодном секционном столе, — он не чувствовал того, что чувствовал сейчас. Эндрю Лэшер понял, что никаких шуток, никаких гипотез больше быть не может. Ему стало страшно. Смерть этих людей — его вина. Убитая женщина не была похожа на ту Деву Марию, которую знал весь мир. Но она была особенной: полной, круглолицей, весьма симпатичной, курносой, с испорченными светлой краской волосами. Наверное, при жизни она обладала весёлым и бойким характером. Может, наоборот: утомилась от своего материнства, став спокойной и уравновешенной. А в её согнутых в молитвенном жесте руках — младенец, закутанный в белую простыню. Тоже мёртвый. — Ребёнок был задушен. Следы на шее похожи на следы от пальцев. Никаких отпечатков. Опять. — Перчатки, — устало откликнулся Эндрю. — Обычные одноразовые перчатки… — Герой в вашей книге использовал их тоже? — Нет. Он убивал не ради смерти. У него была другая цель. Он любил этих людей. Он не мог осквернять их какими-то… перчатками. Подражатель, — добавил Эндрю, — он гораздо умнее. Он скорее не может позволить себе оказаться пойманным. Мужчина отодвинул снимки. Его начинало волнующе подташнивать. — Покажите обстановку квартиры. Такие фото есть? — Конечно. Ему и показали. По атмосфере даже и не скажешь, что эта женщина была уже давно одинока. Но у неё хотя бы был ребёнок, который ушёл из жизни в один с ней час. Вдруг Эндрю похолодел. — Банка… с оливками. — О чём вы? — Посмотрите сюда. На тумбочке рядом. Открытая банка с оливками. — Ну да. А что вас смущает в ней? Нет, ничем. Только тем, что она сегодня снилась Лэшеру и до сих пор не могла выйти из головы. — Можно попросить… провести анализы банки и её содержимого? — Почему именно она? — Разве кто-то стал бы с собой брать в постель целую банку с оливками, есть её… — Эндрю пытался объяснить свою странную подспудную одержимость этим предметом. — Я не знаю. Это кажется мне обычным. Я могу высказать свою гипотезу? — Конечно. — Подражатель их ел. Я уверен. — Звучит весьма неубедительно. — Следователь притянул этот снимок к себе и полез в карман за телефоном. — Больше вам ничего не кажется подозрительным? — Как умерла женщина? — Тоже задохнулась. Но сама. Похоже на то, что у неё началась острая аллергическая реакция. Даже уже пошёл отёк. Вскрытие сейчас проходит, результаты придут через сутки. — Сообщите мне, ладно? — Конечно, мистер Лэшер. Пока следователь звонил и договаривался о чём-то по телефону, Эндрю продолжал рассматривать фотографии. Продолжал пытаться погрузиться туда весь, с головой. Залезть этому человеку в мозг. Да кто же ты, кто ты, совершивший в точности схожее убийство с тем, что было описано в книге. Дотошно и в деталях. Эндрю понял, что все люди, которым он вредил — не по-настоящему, конечно, ведь это был просто вымысел — будут теперь страдать и в этой жизни. Прошло ровно пять недель с убийства мальчика-марионетки в мотеле. Эндрю хотел обнаружить мотив для самого себя. Почему именно эти люди. Почему именно мальчик, почему эта женщина и её невинный ребёнок. Он это всё мог попытаться объяснить. Но дальше — дальше его размышления не могли заходить. Никаких уловок. Они в тупике. И они обречены наблюдать за чередой убийств без возможности что-либо исправить.