Духом уст Своих

«Вы знаете, — писал Эндрю Лэшер, который не имел ни малейшего намерения делать это раньше: письму было уже больше месяца, это недобрый знак — отвечать своим читателям, — но он всё же начинал это: — У меня не было обращаться к Вам, но теперь я остро чувствую это — я должен поделиться этим с Вами. Должно быть, это абсурд, но я почему-то решил, что Вам близко это и Вы поймёте меня, примете мои мысли несмотря ни на что. Вы уже знаете о последних событиях. Убийство женщины в Истборне потрясло меня до глубины души. Я никогда прежде не сталкивался с таким всепоглощающим отчаянием: я понял, насколько я беспомощен против этой гнетущей силы, которую уже не остановить. Механизм запущен. Механизм Смерти, конечно. Кто может решиться на такое — стать Её всадником? Какой смысл этому человеку совершать эту бессмысленную череду убийств? У него есть цель? Или он просто хочет сломить меня? Что ж, он почти это сделал. Немного осталось. Я всё чаще чувствую себя на грани этого всеобщего помешательства. Тяжело сохранять спокойствие в такой ситуации, знаете ли. Я зря Вас путаю этими вопросами. Даже не пытайтесь на них отвечать. Кажется, мне один шаг остался до помешательства: уже начинают мучить бредовые мысли, кошмары. Вот так писателя, которым Вы восхищаетесь, согнали в могилу, да ещё и поставили на его карьере крест. Я не буду никого винить, даже себя. Всегда найдутся те, кто это сделает за меня. Вы тоже можете начинать. Простите. Мне кажется, я не могу больше писать. Мои книги — моё проклятье. Так будет безопаснее и лучше для всех. Только здесь не судите меня, пожалуйста. Эндрю Лэшер» Эндрю не любил перечитывать неписанное собой. Это относилось и к его книгам: закончив, он ещё не сразу приступит к ним и позволит для начала отлежаться. Но не сейчас — сейчас этого времени нет. На глубине сознания отлёживались мысли, не слова. Эндрю подготовил конверт, вложил листок, исписанный его крупным витиеватым почерком с обеих сторон, и переписал адрес. Ему так не хотелось говорить об этом Шэрон. Эндрю привык уже сообщать ей о каждом своём решении, даже в делах, её не касающихся. Но впервые это спутанное и тяжело давшееся ему письмо казалось недостаточно важным, но достаточно… личным, что ли. Да, ты точно сходишь с ума.

* * *

Мужчина, сидя в мягком, но неудобном для него кресле, с впивающейся под шею спинкой, нервно теребил карман пиджака. Потом рукав. И только потом уже устало прятал свои глаза. Никто не предупреждал Эндрю Лэшера, что писателем быть тяжело. На это его уговорила Шэрон. Её идеи были всегда были просто блистательными: яркими, срабатывающими мгновенно и без промаха, как вычищенное новенькое ружьё на параде. Но в этот раз что-то не задавалось. Сама мысль об этом казалась Эндрю неправильной. Но это нужно было. Нужно, как сказала Шэрон, успокоить людей и дать им хоть какую-то надежду. Эндрю нужно было выглядеть и старше своих лет, и проще и увереннее в себе. Точнее, производить такое впечатление в первую очередь, ибо никого не волнует, что там у него, внутри. Непосильная задача. Ему не давало покоя и то, что сейчас, после интервью, кто-то сам будет писать о нём, когда Эндрю справился бы ничуть не хуже. — Вы готовы, мистер Лэшер? К нему поближе придвинули на стеклянном столике небольшое переносное устройство — записывающий всё диктофон. — Конечно. Женщина по другую сторону была его зеркальным отражением: тоже в пиджаке и в белой рубашке, с по-модному стриженными волосами. Эндрю бы себя модным не назвал: ему спокойнее приравнивать себя к полной безвкусице и вещам, которые скоро вот-вот переживут и его самого. Эту женщину в дорогом и изящном костюме звали Дженнифер Чемберлен. Одному богу известно, из какого далёкого места она прибыла и как её нашла Шэрон. Самое главное — ему пообещали, что это интервью точно разойдётся по всем новостям, а его мысли не исказят… сильно. — Я буду задавать вам вопросы. Не спешите их формулировать. Обдумайте всё хорошенько. Я всё равно потом буду подстраиваться под вашу речь и кое-что подправлять. Представьте, что мы просто пара старых друзей… — Так и есть, — откликнулся Эндрю. — Это хорошо. Ваше право — это отказываться от ответов на некоторые вопросы, если вам так лучше. Но мой совет — избегать этого и не злоупотреблять. — Она оскалила свои белые зубы. — Вы сами понимаете, почему. Я не задаю глупых вопросов. — Я согласен. Постараюсь сделать то, что в моих силах. — Начнём? Эндрю сделал оборвавшийся где-то на середине вздох. Он тут же краем глаза заметил мельтешение: да-да, конечно, ему говорили и про то, что понадобится несколько удачных снимков, точнее — несколько сотен, из которых выберут от силы один или два. Та ещё задачка для фотографа. — Итак, Эндрю. Вы писатель и по совместительству адвокат уже на протяжении… — Я адвокат и по совместительству писатель, — поправил Эндрю. — Писать книги — это моё увлечение. — Вы неплохо зарабатываете и известность, и деньги с помощью такого хобби. Многие бы вам позавидовали. — Дженнифер оценивающе на него взглянула. — Впрочем, они бы не позавидовали той дурной славе, какой вы теперь окружены. Почти последние два месяца, если мне не изменяет память. — Точно так. — Не хотите поведать свою версию событий? Эндрю вздохнул. Он на миг повернул голову, бросив взгляд прямо в объектив фотокамеры. Его тут же ослепила вспышка света, которая отпечаталась у него на самой сетчатке глаза. — В нашем мире случается множество катастроф и убийств, каждый день… Редко когда удаётся увидеть что-то подобное. Я не хотел бы рассматривать случившееся только с точки зрения писателя. Но то, что я видел своими глазами и следователя, и юриста… Это только потрясающей чистоты и выразительности работа моего подражателя, который два месяца назад стал совершать убийства, в точности схожие с теми, что я описал в своём последнем романе. Он называется «Заставить вспомнить». Первый раз, когда мы с этим столкнулись, можно было предполагать, что это совпадение. Во второй раз ни у кого уже не осталось сомнений на этот счёт. — Поподробнее об убийствах, пожалуйста. — Настолько подробнее? — Эндрю и сам не хотел придавать разговору такой тон и делать — обнажённым до жестокости. У него это вырвалось помимо воли. Он мог бы в деталях вспомнить заключения каждого из нескольких судмедэкспертов, принимавших участие во вскрытиях Джерри Мура и Вероники Форстер, а также её совсем ещё новорождённого ребёнка. Он мог бы вспомнить результаты каждого из проведённых анализов. Больше того, Эндрю Лэшер мог это описать так же красочно, как ни одна картинка не могла этого показать. Надо доверять людям больше правды. — Со мной вы можете поделиться самыми сокровенными тайнами вашей жизни… Если это потребуется. И всеми тайнами, что витают в воздухе пока что над вашим убийцей, — проникновенным голосом ответила ему Дженнифер, ничуть не смутившись. — Но я не всё занесу в интервью. — Тогда просто напишите, что первая жертва была жестоко изнасилована и изуродована. Во второй раз погибла женщина с младенцем. Ребёнок был задушен руками. Женщина страдала сильной пищевой аллергией на орехи, особенно на грецкие. Все в её семье это знали. Кто-то накормил её орехами. Возник анафилактический шок, и она умерла от отёка гортани. — Как понимаю, ваши убийства в точности совпадают с реальными? — Так и есть. Но если разбираться и придираться к мелочам… В моей книге вторая жертва страдала аллергией на арахис. Это довольно распространённый её вид. И зачастую смертельный. Мой подражатель это отлично знал и всё равно подыскал женщину со схожей аллергией. Не с той же. — Вы уверены, что он сделал так специально? Возможно, он нашёл человека, идеально подходящего на эту роль. Потом нашёл маленькое различие и решил немного нарушить правила… — Нет, — отрезал Эндрю. — Это исключено. Мой подражатель слишком умён для этого. — Вы также уверены в том, что эти два убийства совершил один и тот же человек? Почему это не может быть какой-то другой ваш ярый фанат? — Почерк одного убийцы невозможно подделать. Можно попробовать, но экспертиза быстро всё расставит по местам. У подражателя свой ход мыслей и своя техника. Что-то даже мы не в состоянии разгадать. А уж другому человеку, начитавшемуся жёлтой прессы… Истинный подражатель совершает преступления искусно. Он основательно подходит к делу. — И вы можете это сказать на основании всего двух случаев? Эндрю Лэшер пожал плечами. — А почему нет? На данный момент не обнаружены отпечатки или ДНК. Рано или поздно и подражатель проколется. Идеальных убийств, к счастью, нет. — И сколько жертв ещё для этого надо, Эндрю? Мужчина умолк. Не от неожиданности — из соображений собственной безопасности. Будто бы он не догадывался, что такой вопрос всплывёт на поверхность. И на него у Эндрю ответа так и не найдётся. — Это разве вопрос для интервью? — Ну хорошо. — Дженнифер перебросила одну ногу через другую. — Я хотела спросить о другом, более волнующем и насущном. Вы не боитесь, что скоро обнаружатся ещё умелые… или неумелые сумасшедшие, одержимые вами, которые пойдут по стопам подражателя и начнут пытаться подделать его убийства и убийства ваши, из книг? — Я, к сожалению, не могу такое предугадать. — Массовая истерия имеет сильнейший эффект. Вы даже оглянуться не успеете, Эндрю, как это начнётся. Людям не нравится чувствовать себя не в безопасности. Идеальных убийств, по вашим словам, не существует. Но, кажется, кто-то сумел преодолеть невозможное и теперь водит вас за нос. — Знаете, — начал Эндрю, — даже в самых тяжёлых и беспросветных делах случается небывалый прорыв совершенно неожиданно. Объявляется случайный очевидец, кто-то обнаруживает полезную деталь, начинает распутывать путаный клубок, нитку за ниткой… — Эндрю, — прервала его журналистка. — Какие комментарии у вас есть по поводу самоубийства двадцатисемилетней жительницы Шеффилда, Кэтрин Фишер? Это то, чего мы с тобой всегда боялись. Это то, чего Эндрю не хотел и не мог слышать. — Не молчите. Вы в курсе. Ещё бы, ведь в своей предсмертной записке она именно вас обвиняла… — Дженнифер фыркнула, и это выставило ещё больше её в нелицеприятном свете. — Во всех возможных смертных грехах. Эндрю? Эндрю набрал в лёгкие побольше воздуха и спокойно, размеренно заговорил: — Это известный факт, что Кэтрин много лет страдала от параноидальной шизофрении. Её госпитализировали два раза, и на тот момент она проходила курс лечения, который должен был помочь ей. — Но не помог, верно? — Для больных параноидальной шизофренией характерны галлюцинации и, что главное, параноидный, преувеличенный и абсолютно бессвязный бред, бред преследования, доходящий совсем уже до фантастики. Разве бы вы стали верить каждому слову такого человека? — Мой вопрос был не в этом, — заметила Дженнифер. — А в том, что, возможно, вы ошибаетесь. Ваших жертв совсем не трое. — Они не мои жертвы. Со стороны Эндрю Лэшера это не было даже защитой, скорее оправданием. Тем, что в свою речь допускать нельзя. — От ваших рук погибло уже четыре человека. Четыре. И в чём после такого вы хотите мне признаться? Эндрю умел считать.