Духом уст Своих

На Эндрю навалилась в последнее время непобедимая, разрушающая его изнутри усталость. С ней невозможно было справиться, но можно бороться. Эндрю предпочёл сдаться. «Как и всегда, — думал он. — У меня недостаточно сил. Я слишком слаб для этого. Я могу только наблюдать — никак не действовать. А ещё… ещё, точно, умею давать советы, будто сам я хоть в чём-то смыслю». Шэрон замечала резко переменившееся настроение Эндрю. В этом не было ничего удивительного: любой бы другой человек, оказавшийся на его месте, не смог бы перенести всё так легко и без последствий. Эта ответственность никому не по силам. Эндрю хотел бы её взвалить на себя всю, да только понимал — нельзя. Не выйдет. Поэтому он и думал, что отвлекаться от повседневных тяжёлых мыслей, ставших уже рутинными, было настоящим святотатством. Шэрон предложила развеяться и съездить в город. Как бы Эндрю ни хотелось, ему всё равно пришлось садиться в машину, включать радио, включать обогреватель и трогаться с места, прикасаясь к салону собственной машины будто в первый раз. Ему теперь всё чаще казалось, что идеи Шэрон переставали бывать такими особенными и блистательными, как раньше. Она уже как будто исчерпала свой запас, и теперь просто отчаянно барахталась в океане чужого и навязанного ей опыта и пыталась выбраться. В итоге — только тонула и тянула Эндрю за собой. Дай интервью. Покажись людям, успокой их. Прогуляйся и развейся вместе со мной. В конце концов, напиши книгу. Эндрю воротило от всего этого. В кафе, где они решили остаться, было очень шумно и людно. Только начался обеденный час. Никогда ещё Эндрю не ловил себя на мысли, что ему некомфортно находиться среди людей, будто его кто-то выставил на всеобщее обозрение растерзанным, без одежды, одиноким, предметом сплетен и насмешек. Пара за соседним столиком разговаривала о нём. Ребёнок, уминая пирожное, не сводил с него взгляда. Эндрю был уверен, что все смотрят на него, все замечают и, что главное, узнают. Неделю назад в магазине двое подростков подошли к нему на кассе и попросили сделать с ним фото… Эндрю до сих пор не мог признаться в том, что сбежал от них. Позорно. Глупо. Сумбурно. Шэрон же, наоборот, изо всех сил старалась сделать вид, что всё хорошо и с ним ничего не происходит. У неё-то ума на это хватило. Она тянула их обед до бесконечности. Заказала первое блюдо, второе, заказала напитки… «Пожалуйста, — обратился Эндрю, — пойдём». Он умолял её. До чего ещё он готов был опуститься? Эндрю хорошо знал район, в котором они находились. Хорошо знал и то, что в нескольких кварталах отсюда находился музей. Решение пришло как-то само по себе. Будний день, время обеда — там никого точно не будет. И впервые за долгое время собственные умозаключения не подвели его, и в музее стояла тишина, которую он принял с благоговением, как причастие, гостию и вино, плоть и кровь, плоть и кровь спасителя. — Не хочешь посидеть где-нибудь? — спросила у него Шэрон, будто бы они оба уже измозолили все ноги в этом музее, бродя по нему не меньше десяти часов, до самого закрытия. Прошло полчаса, не больше: Шэрон становилось уже скучно. Созерцать искусство и памятники истории неинтересно, если ты плохо во всём этом разбираешься и они тебе ни о чём не рассказывают. Оба уселись на скромную лавочку, будто пожилая пара. Эндрю чувствовал себя рассеянно, неправильно, и поэтому подбирал для сравнений самые нелицеприятные образы. Можно представить их в этом же самом месте спустя тридцать лет, с теми же выражениями лиц, разве что только с большим количеством морщин. Шэрон заговорила о своих планах на выходные. Эндрю слушал лениво, вполуха. С этого места отличный вид получался на несколько высоких скульптур: скорее всего, удачных копий. Зал был пустой, только изредка кто-то выходил и входил, даже не замечая их. Эндрю стал разглядывать скульптуры. Неожиданно потянули откуда-то сквозняком и сердце его будто в одночасье сковало тоской. Почему он должен быть здесь и любоваться тем, как ровно и спокойно горит чья-то чужая красота на застывших и беспристрастных телах? — Возможно, мне придётся опять лететь в Перу. Это ужасно утомительно, ты знаешь. Не переношу авиаперелёты. Ты помнишь, как я в прошлый раз… — Помню, — откликнулся Эндрю. — Ну да. Он ничего уже не мог достаточно хорошо припомнить. Люди, приходящие сюда в поисках понимания того, чего даже умом невозможно разом охватить, любуются статуями, их крепкими и напряжёнными телами. Эндрю же это начинало дразнить — раздражать. Неясно, чего здесь было больше. Этим окаменевшим и тяжёлым лицам не было до него никакого дела. Они равнодушны. Их волнует всё только вечное, не сиюминутное, что вечно, так это они сами. Взгляд Эндрю застыл на одной из статуй. Она была ему смутно знакома: одна из тысяч копий с древнеримского подлинника, изображающего метание диска. Поза, как всегда, натянутая до предела, в действии. Она демонстрирует свою силу и ловкость. Демонстрирует победный и смертельный бросок, который вот-вот должен сорваться из-под пальцев. Если долго смотреть на скульптуры, то правда начинает казаться, что они двигаются, будто к жизни их приводит какой-то древний, спрятанный механизм, что только и ждёт своего часа. Эндрю хочет тоже запустить его. Юноша даже не моргает. Лицо спокойное и холодное. Зрачки пустые. Он опускает взгляд ниже, на переплетение мышц и сухожилий. Прямо перед ним — подробнейшая человеческая анатомия. Ничего нет лишнего в обнажённом и прекрасном теле. Эндрю рассматривает статую слишком долго, потому что мысли покидают его голову и уходят блуждать далеко. Он смотрит на мечущего диск юношу — даже так — непозволительно долго. Только когда Эндрю опомнится, он опустит голову и совсем уже потеряет ориентир. Когда-то он тоже был похож на этого юношу. Когда-то он держал в своих руках ещё более точный и искусно вырезанный древнеримский образец и не скрывая гордился этим. Хотя, конечно, ему больше нравилось, когда такие сильные и натренированные руки обнимают его самого… Эндрю был со многими женщинами и мужчинами. Это ни для кого не было секретом. То, что составляло существенную часть его личности, невозможно было скрыть. Невозможно ни отрицать, ни стыдиться. Сколько лет прошло с того времени. Сколько он успел потерять и сколько обрести. И в итоге остановиться здесь, на пересечении нескольких путей, не зная, куда податься, что выбрать и куда уйти. — Может быть, ты со мной хочешь? Мне одной будет скучно и одиноко. Да и тебе тоже. Эндрю только грустно покачал головой и ответил Шэрон: — Я не могу поехать с тобой в Перу. Он вспомнил свои года в колледже. Эндрю никогда не чувствовал себя стеснённым или ограниченным в чём-то, пока жил вместе с матерью и учился в школе. Ему было дозволено практически всё. Но именно тогда, когда он поступил в колледж, Эндрю понял, чего ещё прежде не знал и сколько смог потерять… Так, совсем неожиданно, к нему пришло подлинное понимание слова «свобода» и всего того, что с ним было связано. Эндрю мог наконец-то утолить свою жажду ко знаниям. В отличие от любого другого юриста, он знал криминалистику не поверхностно. Это ему нравилось больше всего, ведь каждое преступление — это история. В ней всегда есть завязка и кульминация. И именно Эндрю предстояло увидеть то, где это всё началось и чем закончилось. Пока не началась утомительная судебная и правовая практика, у него было время читать и изучать материалы вне программы. Габитоскопию, анатомию и криминальную антропологию, — без них невозможно было создать портрет человека, его приметы и внешний облик. Криминалистические техники и методика предварительного дознания и следствия — в том числе они. Наверное, если бы судьба Эндрю повернулась по-другому, он так бы и утонул в этом болоте и не выбрался из него. Но он справился. И теперь, спустя много лет, начал тонуть в чём-то большем. В зал, где сидели Шэрон и Эндрю, проник шум. Они оба одновременно оглянулись, встречая небольшую группу туристов в этом богом забытом месте. Но, больше того, туристы стали смотреть не на экспонаты музея. Они все уставились на Эндрю. Тот почувствовал, как по позвоночнику снова пробежал липкий холодок. — Пойдём, — шепнул он Шэрон и коснулся её руки. — Ты чего? — Я не хочу здесь больше оставаться, — признался он о том, что уже давно было у него на уме. Эндрю хотел бы покоя, но его нигде нельзя было найти — явно не на этих улицах и не в этих стенах. Покой не было смысла искать в человеке.

* * *

Рано утром Эндрю отвёз Шэрон в аэропорт и попрощался с ней на пути в Лиму, столицу Перу. Уже возвращаясь домой, он чувствовал, как резко переменилась атмосфера вокруг него: перестала быть такой концентрированной, стала свободнее и чище. Эндрю будто освободился от груза, тяготившего его. Как бы он ни любил и кого бы ни выбрал, порой нужно было и одиночество. Эндрю Лэшер вернулся, заварил вторую за утро чашку крепкого кофе. Есть ничего не хотелось. Он включил телевизор, но не собирался его смотреть: новости в интернете были гораздо интереснее. Ему нужно было чем-то заняться сегодня; вдохновение Эндрю искал почему-то именно там, в криминальной сводке, мелких статьях и скучных заметках. Пока какой-то заголовок не остановил его и не заставил задуматься. ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬ ИЗ ЛОНДОНА УБИЛ И ИЗУРОДОВАЛ СВОЕГО ЛЮБОВНИКА Заголовок звучал провокационно. Эндрю открыл статью. Первым загрузилась фотография над заголовком. Сердце пропустило несколько ударов, замерев, а потом стала биться по-новой, болезненно и громко. На фотографии была изображена скульптура. Сама по себе она не была известной. Но Эндрю её хорошо знал, ведь это были издержки его профессии и его… убийственного увлечения. Скульптура называлась «Умирающий раб» и принадлежала Микеланджело Буонарроти. Она входила в серию его незаконченных работ, состоящих ещё из пяти похожих статуй. Это было не главное. Эндрю с ужасом узнал в заголовке и в «Умирающем рабе» один из своих старых сюжетов… Он узнал его в ту же самую секунду, как увидел высеченную из камня и запрокинутую голову безымянного юноши. Его тело застыло в неестественной позе, будто бы он вот-вот оступится и упадёт. На груди раба — складки какой-то закатанной тоги, он обнажён, а жест его согнутых рук — бесстыдный. Эндрю вспомнил, какое впечатление на него произвела эта статуя. Он был поражён, что в смерти может существовать что-то настолько прекрасное и страстное в одно и то же время. Что тело и лицо умирающего раба может так волновать и возбуждать… Он чуть не выронил из рук телефон и стал нервно читать статью, перебегая с одной строки на другую. Да ему и не надо было читать. Всё и так казалось ясным… Никто никого не убивал. Это было подстроенное убийство, совсем случайное. Подозрения не могли падать на этого неназванного бизнесмена из Лондона, потому что убийца не он. Это подражатель Эндрю Лэшера взялся за работу с новой силой и вдохновением, создав чудовищное произведение искусства. Опять. Сомнений быть не могло. Эту книгу Эндрю издал в 2004 году, не надеясь на успех и так его и не получив. Убийства в «Заставить вспомнить» кончились. Как он и боялся, подражатель взялся за новое произведение. Эндрю вскочил со стула, оставив недопитым кофе. Ему нужно спешить. Большинство рейсов в Лондон были вечером, за годы путешествий он уже хорошо выучил их назубок. С пробками в аэропорт Кеннеди он может и опоздать. А каждая минута имела теперь цену. Эндрю Лэшер не может позволить невинному человеку сесть за решётку. И он не может дать своему убийце скрыться. Выходя из дома, Эндрю напоследок проверяет почтовый ящик. Помимо рекламок и одинокой скомканной газеты, он находит простой белый конверт. Пробегает глазами по адресу: Лондон, район Форест Хилл. Он узнаёт почерк загадочного читателя, подписавшегося инициалами, «Б. Г. Сомерсет», будто какой-то лорд из древнего почтеннейшего рода. Письма Эндрю бросает вместе с ворохом схваченных на пути вещей на заднее сидение. Его он откроет и прочтёт уже в самолёте, зависнув над Атлантическим океаном. Мысли об этом загадочном «Б. Г.» задержатся в его голове ненадолго. Эндрю задремлет скоро, и во сне чьи-то сильные мраморные руки будут обнимать его, сжимать в тисках…