Духом уст Своих

Главный герой романа «Заставить вспомнить» Доминик Ллойд был несчастным человеком. Слишком мало любимым в жизни. И слишком одиноким. Его не хотелось обвинять в преступлениях и наказывать. Его хотелось только жалеть… Эндрю Лэшер не создавал книги, чтобы проповедовать мораль. Эндрю не хотел, чтобы все описанные им убийства были только ради убийств. Ведь что-то должно заставить человека пойти на это. За каждой смертью была своя потрясающая история, полная тех вещей, что не каждый юрист и следователь сможет углядеть и принять к сведению. И именно в этом самом месте закон ставится под вопрос и впервые появляется гуманизм. Кто виноват? Кто из них жертва? А что, если оба — пострадали? Доминик был лишён отца. И почти что матери: та была слишком деспотична, слишком жестока к нему и холодна на протяжении всей жизни. Так у мальчика не было семьи. Так он радовался, сидя в двадцать лет возле больничной койки, долгой и мучительной смерти своей матери… Но это не все его злоключения. Что-то было в его внешности, в его характере, что сразу выдавало его. Это заставляло людей сторониться. Дети избегали игр с ним. Школьники не подсаживались за парту и не общались — даже насильно. А когда первое отчуждение прошло, к жадному до общества и до любви мальчику стали приставать. В его адрес сыпались обиды. Что бы ни произошло, это он, Ллойд, виноват. Доминик постепенно сходил с ума, когда тычки, к которым он привык, сменились на побои. Он не понимал, что произошло даже тогда, когда главный его обидчик, Эллиот, красивый и достойный, заслуживший жить, в отличие от него, Доминика, непрерывно бил в живот, а потом туда, в пах… Он и представить не мог, почему ещё несколько дней всё так болело. И почему он был обречён на эту боль. Гораздо позже, уже мужчиной, Доминик узнал, что никогда не сможет иметь детей. Травмы, которые ему оставили в школьные года, повредили его надёжно. И старые раны никак не могли зажить… Доминик не хотел детей. Он и не задумывался о них большую часть своего времени. Но эта новость задела его. Она разрушила последнюю опору, за которую он хватался. Он, Доминик, окончательно и беспросветно бесполезен. Он болен. Через шесть лет Доминик Ллойд встретит сына Эллиота и навсегда заберёт у него жизнь. Он так и не поймёт, что мальчик не виноват в насилии, которое он перенёс в детстве. Доминик надругается над ним. Доминик вспомнит Эллиота и каждое его обидное слово, каждый его удар, и всё это объяснит мальчику. Ему тоже нужно знать, каким был его отец и как он с ним поступил. Нет, это не месть. Если бы не Эллиот, то Доминик не знал бы в своей жизни столько прекрасного и отвратительного… Без Эллиота он бы не вышел таким. Просто бы не родился. Эллиот — самое яркое и любимое его воспоминание. Потому что все издёвки и избиения, все лишения Доминик принимает с благоговением… Ему нужно это. Ему нужна боль. Ведь он того заслужил. Потом Доминик встретит женщину. И столкнётся с другим видом предательства и наказания. Когда она отвергнет его любовь, прежде позволив себя полюбить и познать всю… Смотря ей в лицо, Доминик будет видеть светящийся и нежный лик Девы Марии. Той самой матери, что он никогда не имел, но что теперь так хочет заполучить всеми силами. Доминик не понимает, почему рядом с ней теперь другой мужчина. И почему потом в её жизни появляется кто-то ещё более важный — её новорождённый ребёнок. Он не может этого перенести. Доминик не может избавиться от своей любви. Но и доверить её кому-то — не даст. Нет, даже на этом он не сможет успокоиться. Даже на этом не закончится книга Эндрю Лэшера — история его любви и история жизни… С ещё одним человеком Доминик не успеет распрощаться. И ещё одного — убить. Но это уже теперь неважно… Эту героиню Эндрю в точности писал с Шэрон. Именно в то время, заканчивая роман, он с ней познакомился. Больше всего он боялся, что подражатель сумеет проникнуть в его личную жизнь и каким-то образом выяснит это. И, бесспорно, узнает. И — закончит череду на ней. Посмеет ей причинить вред. Сделает то, что не успел другой предшественник. Подражатель всё-таки был выше этого. И умнее. Он пошёл дальше, туда, в 2004 год. Подражатель не хочет раскрывать всех карт. Только играть — как можно дольше с ним, Эндрю Лэшером. А Эндрю просыпается за полчаса до прилёта в аэропорт. Письмо комкает и прячет в карман пальто. Первым делом, выбравшись в знакомую английскую суету, а где-то и царственную неторопливость, он не станет искать места, где бы остановиться, переждать утренний пожар и беготню. Эндрю Лэшер без промедления приходит в Скотленд-Ярд, объявляет себя, показывает документы и говорит, что знает всё об убийстве в одном из районов Лондона, которое случилось три дня назад. И о том, кто здесь на самом деле виновен. Свои-то собственные сюжеты Эндрю помнил наизусть.

* * *

Первым воспоминанием из детства Оскара Марлоу была картина. Такое полотно не следует показывать детям трёх лет, вроде него. Но ему показывали. У Сатурна, пожирающего своего сына, глаза были широко распахнуты и нацелены куда-то, зрачки чёрные и бешеные, лицо искривлено в кровожадной муке. Эти глаза смотрят прямо в душу Оскара. Сатурн с картины Франсиско Гойи хочет напугать ребёнка: он уродлив, пропорции его тела не схожи с человеческими, в руках гиганта — обвисшее и обезглавленное тело, которое он пожирает откровенно и тупо. Оскар не пугается. В нём что-то зарождается вместе с первой встречей с великим. Это картина станет навсегда — его любимой. Только её одну Оскар не посмеет подделать и изобразить на своих полотнах. Ведь он тоже в каком-то смысле художник. Вместо красок — кровь, вместо канвы — высушенная дряхлая кожа. Кто знает, может, гении не вдыхали в свои работы жизнь, как это принято считать. Может, они вдыхали в них смерть. Они были убийцами собственного искусства. Оскар тоже. Оскар тоже хочет повторять за ними. Он имеет право, ведь он их разгадал. Первым его полотном, на котором он только пробует себя, творит, становится очень красивый юноша с смесью итальянской крови в венах. Он влюбляется в Лоренцо и вынашивает планы о том, как бы преподнести и с чем бы подать этого бронзового и искусного мальчика со всеми изгибами его покорного и раскрепощённого тела. Будет ли он древнегреческим куросом или одним из атлетов Мирона из Елевфер… Но любовь этого итальянского мальчика быстро иссякает и легко находит другого. Лоренцо вспархивает и улетает в открытое окно. У Оскара тогда уже нет времени раздумывать. Неоконченная статуя Микеланджело находит его сама. Остаётся только расставить сети и опутать ими прелестного и сильного мальчика. А потом — превратить его в умирающего раба… Вот, что рассказывает Эндрю, чувствуя себя больше преступником и ловя оттого тяжёлые взгляды, дрожь напрягшихся челюстей и пальцев. Ему бы давно понять: он — жертва. Силки расставлены. Птица бьётся и готовится к смертельному для неё падению. Шип плотно входит в её нервную и тёплую грудь, песня так и льётся из горла… Но это не всё, что Эндрю может рассказать. Он ещё должен рассказать о том, как произошло убийство. Подробно. Дотошно. В деталях. Так, как он это описал в книге.

* * *

«Оскару не впервые приходится работать с этим материалом. Гипс только на первый взгляд кажется прочным и неподъёмным. На самом же деле — с ним надо обходиться осторожно: если вынуть застывший гипс из формы раньше времени, он может дать трещину и рассыпаться прямо в твоих руках. Поэтому Оскар не торопился. Он всегда очень нежен со своим материалом. Лоренцо Оскар сначала оглушил по голове. Он раздумывал его задушить, но он отлично знал, как изуродует это его перед смертью. И как доставит слишком много проблем. Будет большим упущением столько потратить времени и сил впустую… О нет. В этот раз уж точно: это будет его особенный шедевр. Поэтому, чтобы не портить материал, Оскар только аккуратно, с одного удара, загоняет остриё тонкого шпателя в сердце Лоренцо. Он умирает тихо и почти без крови. Все его жидкости, зловонные и только запустившие обратный счёт, как тикающая бомба в единственном намерении разорваться, остались там, внутри, недоступные его взору. Пока это ещё можно сделать, немного красной артериальной крови Лоренцо отправляется на полку холодильной камера. Теперь Оскар готов к самой сложной части работы. Дом человека, с которым встречался Лоренцо, поистине просторен. Что же ещё можно требовать от человека, способного позволить себе любые наслаждения и забавы? Так что для настоящего художника этого места более чем предостаточно. Высокие потолки, светлые стены, большие окна. Здесь дышится свободно и чувственно. И работается тоже гораздо приятнее, чем дома у Оскара: там у него сплошные выпирающие углы и стены, всё неустойчиво, всё рано или поздно задевают, и оно летит и любит пошуметь, а то и прихватывает что-то с собой вдогонку. Такой видел свою жизнь Оскар: дорожкой домино, которую уже невозможно остановить от падения. Сперва он готовит тело. В голове — ясно и уверенно — скульптура. Поворот головы, положение рук, выдвинутая левая нога, наклонённый торс. С обезьянкой Оскар прощается в последнюю очередь. С ней он обходится не так бережно. Эта обезьяна — ещё не стёсанный до конца камень. Микеланджело уже заканчивал животное у ног умирающего раба. Кто знает, что значит этот символ? Оскар был уверен: гений определённо знал, к чему была эта обезьяна. Его решения нельзя оспаривать. Лоренцо мёртв. Мертва обезьянка. Оскар замешивает акриловый гипс с холодной водой, пока масса не станет тягучей, густой. Застилает пол и кладёт Лоренцо. Несколько шпателей у него под рукой, разных размеров и форм. Это будет трудно и долго, это будет утомительно. Но оно того стоит. Весь мир заговорит о том, что сделает Оскар. Некоторым картинам приходится пройти через вечность для славы. Оскару это не нужно. Его успех будет подобен грозе. Ударит гром, и первая молния прольёт свет на его сияние… Чёрное небо постепенно наливается синевой. Не проходит и часа, как в окна коттеджа вливается солнце. Оскар возводит своего прекрасного юношу на постамент. Сквозь тонкий слой гипса просвечивают чувственные и крупные губы, ровные белки глаз, главное — мускулы всего его подвижного тела, наконец-то схваченного в самый нужный момент. Оскар доволен своей работой. Но всё ещё чего-то не хватает. Несколько капелек крови Лоренцо замирают в уголках его глаз. Оскар смачивает и его губы, щедро, крупно. Капли стекают по подбородку и замирают на белой изящной груди. Он хорошо постарался этой ночью. Умирающий раб возвышается посреди гостиной. Усталость давит на виски, окутывает негой глазницы, но это — такие мелочи… Оскар запоминает этого нового раба, самого великого во всей Вселенной, своей феноменальной фотографической памятью. Будет неплохо, если его творение обнаружат не сразу, а, скажем, через пару дней: тогда гипс окончательно схватится и Лоренцо приобретёт особенную белизну. По пути из коттеджа Оскар стягивает перчатки, свой химзащитный костюм. Мусор, оставшийся от Лоренцо, он выбросит в нескольких кварталах отсюда. Костюм и перчатки — уже в своём районе, спрятав всё в непроницаемый чёрный целлофановый пакет. Если его, Оскар, и могут обвинить в чём-то, так это в создании такого шедевра, какого ещё не видел этот мир. В этот самый момент, встречая рассвет, он чувствует поглощающее его счастье».