Духом уст Своих

Пока они пробирались путаными дорогами через добрую половину Лондона, стал накрапывать безжизненный и холодный дождь. И Эндрю, остро и пронзительно, почувствовал себя мокрой брошенной собакой. Когда его высадили, он нашёл себя на улице, по обе стороны от которой — похожие друг на друга двухэтажные дома. Ясно держа в голове номер, Эндрю шёл и считал их, пока не остановилось перед ним — нужным ему, похоже на то. Главное не передумать, подумал он: Лондоне в таких домах жили по несколько семей иногда. И выбираю между двумя дверьми Эндрю выбрал ту, что потемнее. Потемнее — значит, это для него. Поспешив встать под козырёк, Эндрю нажал на звонок два непрерывных раза. Сумка оттягивала ему левую руку. Когда в доме всё же ответили ему оживлённым шевелением, Эндрю повернул голову и стал осматриваться, как бы пытаясь скрыть своё волнение. Подбородок он спрятал в воротнике, то опять высунул наружу. Всё выглядит точно так, как письмах. Однажды Сомерсет написал ему: когда спадает туман, из окон хорошо видна верхушка соседней церкви — не нужно даже искать… Но того, кто стоял в проёме, Эндрю не разглядел. Свет, да такой яркий, какого он давно не видел, хлынул на него. Но даже не видя ничего — Эндрю доверился ему и только развёл руками в стороны. Вот он я. — Я немного промок, — признался Эндрю вместо приветствия. — Не захватил с собой из дома зонтик. На глазах выступили слёзы. Но и их сморгнул. Силуэт качнулся и растворился во всепоглощающем тёплом свете и самом тепле. — Проходите, — услышал Эндрю. Это его так приглашали внутрь. Впрочем, приглашения и не требовалось: так входят и вламываются без него. По лбу стекла дождевая вода. Эндрю ладонью вытер лицо и откинул пару прилипших прядей. — Кажется, меня хотят убить, — сказал он быстро, пока ещё не передумал. — Было больше небезопасно оставаться в отеле одному. И обернувшись, здесь-то Эндрю уже и увидел. Б. Г. Сомерсет был среди тех людей, которым не нужно стараться, чтобы показать себя. Сомерсет был, наверное, немного старше самого Эндрю. Его возраст трудно определить на самый неискушённый взгляд: при желании тот мог создать абсолютно любое впечатление, стоило бы ему только этого пожелать. При этом ни жест, ни единая мышца лица — его тело будто отучилось выдавать себя. Широкие плечи и высокий рост: поравнявшись с ним, Эндрю захотелось сжаться. Две узкие полоски губ и подбородок, посаженный на идеальную линии челюсти, чем-то утончённо прекрасную. Скулы — как два глубоко осевших хищных плавника. Всё лицо словно высечено и кажется ненастоящим, окаменевшим. Оно оттаяло только тогда, когда Эндрю кончил говорить: губы разжались и черты вроде бы смягчились, чтобы произнести пару слов. Не того впечатления он почему-то ожидал. Но при этом же — и его тоже. Перед ним стоял уже другой человек — не тот, который встречал Эндрю на пороге, брал пальто и сам вешал его в своём доме, без возражений и вопросов. — Я ждал вас. Ждал его — так, будто знал, что Эндрю сегодня образуется на его пороге. — Проходите, — повторил Сомерсет. — Вы мне не помешаете. Эндрю осторожно вступил в пятно света. Что-то подсказывало ему: это самый отчаянный поступок, который он мог совершить. Так и тянуло рассыпаться в тысячах извинений вопреки всем «вы не помешали мне, я рад вам, я ждал». — Мне так жаль за вчерашнее… — Эндрю вздрогнул. Святой Себастьян — вот, за что ему должно быть жаль. — Но, похоже, оно и к лучшему. Во сколько вы вчера были в отеле? — В семь вечера, если мне не изменяет память. Простите, если это уже получилось поздно… Свет выключили в восьмом часу, отметил про себя Эндрю. Он тогда не спал. Или всё-таки спал? Что произошло вчера вечером с ним? — Мне нужно вам кое-что рассказать. — Мне тоже, — отозвался Сомерсет. — Но вы первый. Прошу. Он отодвинул стул, приглашая его. Эндрю будто откинуло на несколько веков назад. — Налить вам чего-нибудь? Эндрю не знал, будет ли это совершенной наглостью и безвкусицей, но единственное, что ему хотелось последние несколько недель — это забыться и потеряться с чем-нибудь… Но раз Сомерсет сам предложил ему: — У меня есть кое-что для вас. Чай пить поздновато, а вот виски… — Да. — Эндрю почувствовал, как пересохло его горло. — Пожалуйста. На стол как влитая встала бутылка для него. Попробовав виски и взяв его немного в рот, Эндрю окунулся в головой в давно уж позабытое удовольствие: просто пить, просто расслабиться и вести разговоры ни о чём… — Что вас тревожит? Что-то случилось? — спросил Сомерсет. Эндрю взглянул ему в глаза. Тот ответил тем же. Пара зрачков пытливо вперилась в него — единственное, чего на этом лице можно отыскать живого. — Да, случилось, — выдавил из себя Эндрю. Дальше слова пошли легче, как это всегда и бывает: вытягивать первое предложение в книге — та же мука. Оно непременно выходит нескладным, хотя должно быть с точностью наоборот. — Случилось убийство. В соседнем со мной номере. Перемены в лице собеседника не заставили себя ждать. Ноздри раздулись, втягивая воздух. Сомерсет откинулся на спинку, прикрыл на миг глаза. Это был властный жест, который сообщал ему: «Продолжай». — Этого не будет по новостям. Нигде не будет. Никакой общественной огласки. Подражатель кончился на женщине с ребёнком и на «Заставить вспомнить». Но для меня… для меня он всё ещё живой. — Кто — он? Сомерсет спрашивал так, будто бы не догадывался, о чём речь. — Убийца, — проронил Эндрю. — Он нашёл меня. — Вам страшно? — Да, — признался он. — Я не знаю, страшнее ли, чем раньше. Я никогда не испытывал ничего подобного. — Никогда не оказывались испытанным кем-то? Эндрю вздохнул. — Я понимаю. Это всё сумасшествие. Меня не должно быть здесь. Я не имею права просить вас о помощи… — Но вы попросили. Только что. Сомерсет улыбнулся. Эндрю понял: со всем покончено, он в его власти. — Но мне нужно с кем-то поговорить. Это точно. Я не могу больше оставлять всё это наедине с собой. Я не могу даже… засыпать. — Последнее время мы только и делаем, что разговариваем. — Да, — согласился Эндрю. — Но мы ведь даже не знаем друг друга. — Главное — я знаю вас. — А я? Вас? Сомерсет взглянул куда-то под стол, легонько качнул ногой. — Что именно вы хотите узнать? Что-то вскипело вдруг у Эндрю внутри и дало себе знать. Он заговорил не о том, о чём хотел сразу, только зайдя на ступеньки дома: — Почему вы не расспрашиваете меня о новом убийстве, но зато позволяете мне задавать вопросы? — Разве вы здесь не гость? Это было бы невежливо с моей стороны. — Невежливо с чьей то ни было стороны скрывать что-либо. У меня складывается такое впечатление, что вы знаете больше меня. Вы всегда на шаг впереди. Признайтесь же. — Признаюсь, — немного лукаво, не раздумав, ответил Сомерсет. Он ждал этого выпада. — Я знаком с вашими произведениями достаточно хорошо. Несложно поэтому вычислить, какое же убийство Оскаром Марлоу последует дальше. — То есть вы уже знаете всё про Святого Себастьяна? — Конечно. Из книги, — уточнил Сомерсет. — Однако если вы обнаружили расхождение с оригиналом в процессе расследования… — Какое к чёрту расследование? — Эндрю фыркнул и обхватил стакан. — Меня арестовали утром и только недавно отпустили. Даже отпечатки себе взяли. Всем неймётся объявить меня преступником или невменяемым. Только это не так. У них ни малейшего доказательства нет. Я сам был бы рад, если бы хоть одно нашлось… — Хотите сесть в тюрьму вместо подражателя? Эндрю внимательно на него посмотрел. — Нет. Хотел бы, чтобы он получил по заслугам. Присоединитесь ко мне? Я могу выдуть целую бутылку, вы даже не заметите. — Вы мой гость. Это прежде всего. Да ещё и такой, какому я вряд ли в чём-то откажу. — Тогда возьмите стакан, — сказал Эндрю, — и пейте со мной. Сомерсет послушался. Эндрю с любопытством наблюдал за тем, как этот человек исполняет его указания, достаёт второй стакан, отвинчивает крышку от бутылки, подливает ему и столько же берёт себе. — Вы останетесь сегодня со мной? Сомерсет поднимает стакан, будто бы хочет сделать тост. Эндрю в ответ легонько ударяет край своим. — Если вы мне позволите. — Я настаиваю. — Хорошо, — непринуждённо согласился Эндрю. — Завтра утром мне нужно ехать в аэропорт. Достаточно рано. — Это ничего. — Итак. Не хотите ли представиться? — Сомерсет удивлённо взглянул на него. — Вы говорите, что знаете меня. Где я живу, чем занимаюсь, чем занята моя голова в последнее время… Вы говорите, что и я хорошо знаю вас. Однако я так и не узнал вашего имени. Только инициалы. — Генри. — Генри. — В первую очередь — попробовать на языке. — Это ваше второе имя? — Точно. Но я хочу, чтобы вы меня называли именно так. Давать несколько имён — это каприз. Но в моём случае он спас меня. Эндрю признался себе: это имя ему подходило более чем. Будто прочитав его мысли, Генри выразительно посмотрел на него. Да, так мне нравится, и вы теперь понимаете тоже, чем. — Хорошо, Генри. Я буду вас называть так, как захотите. В конце концов, я вам обязан. — И чем же? — Расскажите мне о себе, — попросил Эндрю. Он приник к стакану, и передние зубы ударились о стекло. — О своей жизни, конечно. — Говорят, писатели — это настоящие воры или даже шпионы, — начал Генри. — Я расскажу вам однажды, если пообещаете мне кое-что. — Что же это? — Если вы напишете обо мне книгу, конечно. Запечатлеете в вечности. Эндрю выдавил горькую усмешку: — Надеюсь, в этот раз я обойдусь без убийств. И чудо: глаза Генри Сомерсета загадочно блеснули. Губы оттаяли и — тоже — сложились в улыбку.

* * *

Эндрю задремал только под утро. Стоило Генри отлучиться — по возвращению тот уже спал, уткнувшись в подлокотник дивана. Генри его не стал будить. Только сходил за одеялом, чтобы накрыть. И осторожно поднял и положил на стол рядом сбившиеся очки Эндрю: тому могло быть просто неудобно спать так. Следом Генри убрал опустошённую бутылку, поставил в раковину свой стакан. Большая часть виски досталась Эндрю, и всё походило на то, как если бы это Генри умышленно напоил его. Зная пару способов того, как пить, при этом не делая ни глотка. Теперь же Эндрю трудно разбудить. Для уверенности Генри немного пошумел — его дыхание по-прежнему оставалось таким же ровным. Лишь изредка он негромко вздыхал, ресницы вздрагивали и по его лицу проходила какая-то умиротворённая волна. Генри уверен: тому впервые снились хорошие сны. Он хотел забыться? Он это получил. Эндрю и правда спал спокойно, не чувствуя никакой опасности вокруг себя. Отчасти в этом была виновата его усталость, отчасти — алкоголь, отчасти — откровенный разговор, в котором больше участвовал он сам: Генри выступал только в роли внимательного слушателя. Раскаиваясь, Эндрю не понимал тогда ещё, зачем доверять этому человеку. Скорее, он не видел ещё всего. Он не хотел даже себе в этом признаваться. Его тянуло к Генри, потому что он чувствовал исходящую от него силу, даже раньше, в его необыкновенно искренних и изысканных письмах… Это была сила, которую не хотелось отнимать себе. Наоборот, ей только хотелось что-то отдавать. Пока Эндрю видел сны, Генри не медлил. В его вещах он нашёл почти что разряженный телефон. Что он там делал — неясно. Генри, закончив, сунул телефон обратно на место. Не было похоже, что он нервничает. Не было похоже вообще на то, что Генри может испытывать то же самое, что и обычный человек: волнение, страх. Весь цветовой спектр рядом с ним бледнел и рассеивался. Оставались лишь его смертельная безукоризненность и спокойствие. Генри был уверен в себе. Поэтому он никогда не допускал ошибок. Он ненадолго вышел из комнаты. Потом вернулся. В кулаке у него уже что-то зажато. Генри подошёл к дивану, склонился к свешенной руке Эндрю. Тот не проснулся, когда он вдавил несколько его пальцев в пластичный полупрозрачный материал, сохраняющий форму: он был похож на жидкий пластик или гель. Следующим шагом Генри убрал его в холодильник и потянулся к оставшемуся на столе стакану Эндрю, аккуратно взяв его за края. На стекле сколько угодно отпечатков пальцев Эндрю Лэшера. И не только. Эндрю на диване в какой-то момент опять вздохнул и подобрал руку под одеяло. Генри медленно повернул к нему голову. Он и стоял так: его взгляд лениво блуждал по спрятанному лицу Эндрю. Часы к тому времени показывали уже пять утра. Будет ли правильно, если Генри не разбудит его к самолёту и позволит тому опоздать? Этого и не потребовалось. Утром Эндрю ждал прелюбопытный звонок. Его вызывали в участок. Посмотреть на убийцу.