Духом уст Своих

Из-за письма следующее заседание суда после предварительного слушания пришлось отложить. Не имеет смысла обвинять кого-либо, если обвинение ещё находится в разработке и точно не сформулировано. Это позволило им всем выиграть ещё немного времени. Эндрю знал, что если будет совершено новое убийство, то защищать никого не придётся: все переключатся опять на подражателя и думать забудут про Кросби, которому от силы дадут срок в связи с нанесением тяжких увечий и принудительный курс лечения в психиатрической больнице. Только вот надеяться не на что. Всё будет так, как решит подражатель. Эндрю Лэшер с замершим сердцем ждал его следующего хода. И никогда он ещё не ждал того, чтобы кто-то кого-то убил. Но это многое сможет изменить. Теперь это уже точно перестанет быть игрой вокруг да около, игрой в кошки-мышки. Только целенаправленный, холодный расчёт. И в это время он всё ещё виделся с Генри. У Эндрю было много знакомых в Лондоне. Но только с Генри ему действительно хотелось это время проводить. Он не задавал лишних вопросов. Наоборот, это Эндрю любил наговаривать лишнего. Генри был достаточно умён и образован, чтобы один только пустой разговор — о погоде, о каких-то насущных делах — уже приносил им обоим удовольствие. В этом и заключалась прелесть их бесед, которые могли продолжаться целую вечность. В чём-то, думал Эндрю, его новый друг был пугающе идеален. Очень скоро, после поимки Джейкоба Кросби, Генри собрал всю имеющуюся информацию об упоминаниях оливок в священных книгах. Их было катастрофически мало. Однако, если не было оливок, то была оливковая ветвь — известный и давно укоренившийся символ мира. Голубь принёс её от Бога в знак того, что его гнев утих и Всемирный потоп окончился. Эндрю только одно волновало: где связь между символом мира и их подражателем? — Это что, так теперь заключают перемирие? Посредством убийств и оливок? Или, может… это всё-таки относится к тому, что лично мне никто не будет причинять вред? Вы меня, по крайней мере, так несколько раз убеждали. Значит, все эти демонстрационные повторённые убийства… просто какая-то его мирная деятельность? Генри только плечами пожимал в ответ: — Всё будет так, как вы решите. Если вы именно так истолкуете этот символ, значит, так оно и будет. Звучало загадочно, но Эндрю, кажется, начинал понимать, к чему это. — Почему героями ваших книг так или иначе становятся больные люди? — спросил как-то раз его Генри. — Почему вы пишите о психопатах? Эндрю только пожимает плечами. — Вас так тянет к ним? — Да, — признался он. — Не сказал бы, что у меня был опыт. Мне иногда кажется, что век настоящих серийных убийц давно прошёл… и таких психопатов, как прежде, уже не встретить. — Но вы бы хотели? — Это ужасно, я знаю. Но мне бы хотелось хоть раз с ними поговорить… Возможно, именно тогда мне удастся создать максимально полноценный, правдивый портрет одного такого психопата. Никому ещё не удавалось это сделать. Проникнуть в сознание… Попытаться всегда можно. Не факт, что эта попытка обернётся удачей. И я однажды был в шаге от этого. — Эндрю тянуло откровенничать. — Один наш известный плохой славой серийный убийца… Я написал ему письмо с предложением, ждал ответа, может, ждал, пока меня добавят в его список посетителей, а через месяц вместо этого мне пришла новость о его кончине. И представьте, я стал думать, что это моя плохая удача… Генри совершенно не смутился. — А о чём бы вы говорили с таким человеком? — Не знаю. Как получится. Это сложно вот так вот сразу сформулировать… О жизни, быть может. Как это всё началось. — Это то, что вы всегда делаете в своих историях, — сказал Генри, — описываете жизнь человека с самого его начала. Никогда этот момент не упускаете. — И это хорошо? — Конечно. Вы прекрасно умеете создавать психологический портрет персонажей. — Если бы я ещё так мог разгадать подражателя… — Эндрю покачал головой. — Так что же вам мешает? — То, что у меня слишком мало информации о нём? И это всё, что он мне даёт понять? Я не могу работать с людьми, которые не хотят со мной разговаривать. Дело в том, что я знаю, как будет выглядеть следующая жертва. Я знаю, как он будет её выбирать. Я примерно могу представить внешность, возраст, телосложение. Характер этой жертвы и историю всей её жизни, кто он сейчас, работает или нет… Я даже знаю, что он будет крепко сидеть на наркотиках, потому что сам это написал. — А как вы придумали эту жертву? — Из вкусов прототипов главного героя. — Какие прототипы? — Вы же знаете имена, Генри. Генри знал не хуже него. — Догадываюсь. Но хочу услышать это от вас. Эндрю тяжело вздохнул, почувствовал, как что-то стянуло в груди. — Слышали когда-нибудь об отдельной группе убийц, убийц «для компании»? Они такие одни. — Те, кто боятся одиночества, — сказал Генри и легонько пожал плечами. — И не они одни. — Мы все боимся быть отвергнутыми, обиженными, брошенными близкими и даже незнакомцами. Подражатель тоже. — Генри быстро на него взглянул в этот миг. Эндрю заметил. — Разве не так? Он что, не человек, а сверхсущество? У него нет потребностей в любви, подавленной в детстве? И в острых ощущениях тоже? В адреналине? Конечно нет. Зачем он тогда убивает, если не ради того, чтобы чувствовать? — Вот видите. А вы говорите, что плохо его понимаете. — Считаете, это мотивы? — Вы так считаете. Генри был прав. Он сам сказал: как он решит, так всё и будет. — Он одинокий человек, — задумчиво пробормотал Эндрю. — Возможно, он был в браке, но уже давно живёт один. Думаю, у него свой дом. — Бесспорно. — На краю Лондона. Вряд ли в центре. Своя машина. Или фургон. — Вы прямо на моих глазах составляете его личность. Чего же вам не хватает? — Внешности, конечно. — А те данные, что вы получили от мисс Хорн? — Светлые волосы, очки, среднее телосложение, приятный и опрятный вид? Под это описание добрая треть Лондона подходит. — Следующее убийство откроет вам глаза. Я обещаю вам, — сказал Генри. — В том-то и дело. Я не хочу этого убийства. Я должен его предотвратить. Столько людей погибло… — Не больше, чем во время Второй мировой войны. — Эндрю посмотрел на него и не сразу понял, шутит он или так пытается поддерживать. — Мы не в состоянии всё контролировать. Это желание владеть и управлять всем происходящим. часто развращает и уничтожает человека, потому что он начинает требовать слишком много вопреки собственным возможностям. Нельзя контролировать кого-то, Эндрю. И нельзя возвращать или останавливать время. Иногда лучше просто… позволить этому пройти мимо? Эндрю было бы спокойнее, если бы Генри хоть в чём-то ошибался. Но он был страшно прав. До сумасшествия проницателен и холоден. Таким он был. Ему оставалось только сдаться. — Хорошо, — обронил Эндрю. — Я буду смотреть на то, как рушится мир вокруг меня. Как гибнут мои родные. Буду смотреть на это и ждать, пока кто-нибудь не воткнёт в мою спину нож… — Никто из ваших родных не умрёт, Эндрю, — уверенно сказал Генри. — Только если вы сами того не захотите. — Я не хотел ничего из этого, — тихо проговорил он. Его голос дрожал. — Но вы ведь хотели хоть раз поговорить с серийным убийцей? Подражатель — это ваш идеал, потому что он собран из всех ваших книг. Фрагментарно. Психопат, больной и обделённый, полный ненависти к нашему несправедливому и жестокому миру — всё то, что вы хотите в нём увидеть. Это ведь вы хотели узнать, как он дошёл до такого? У вас есть этот шанс. Не упустите его.

* * *

Эндрю не изменял своему обещанию: проснувшись, первым делом после того, как он собрался, он спустился вниз к стойке, чтобы предупредить о своём выезде. В коридоре зевала горничная, спрятанная за стопкой чистого белья, и на мгновение Эндрю увидел её лицо, остро впечатавшееся почему-то в память: скошенный лоб, миндалевидные заспанные глаза, подведённые тушью ресницы. Заметив его, горничная выдавила несколько неразборчивых слов, стушевалась и прибавила шагу. Они не столкнулись в узком проходе, но прошли мимо — две жизни, не задевшие друг друга, но которые больше никогда не пересекутся. Когда Эндрю Лэшер поднялся на свой этаж, он увидел под дверьми номера какую-то коробку: её до этого, понятное дело, не было. Он удивился и на всякий случай проверил: его номер был шестым. Всё сходилось. Эндрю подошёл и осторожно поднял свёрток. Сверху, вместо обычного скотча, красовалась яркая и сразу бросающаяся в глаза клейкая лента с надписью «FRAGILE». Он аккуратно покрутил коробку в руках. С одного из боков чёрным маркером — его имя и фамилия. При вращении коробки его содержимое, достаточное лёгкое для таких размеров, несколько раз перевернулось. Эндрю чертыхнулся, посмотрел вокруг себя, от одной стены коридора до противоположной. Никого не оказалось. Горничная давно ушла по своим делам. В жилых номерах, если такие и были, ни звука или шевеления. Зайдя внутрь, он заперся. У Эндрю были мысли, что содержимым коробки легко может оказаться взрывчатка, которая сработает от любого неловкого движения. Но что же ему тогда делать? Поставить здесь и ждать? Вызывать полицию? Позволить вместе с ним сгореть ещё десятку людей? Эндрю уверенно вогнал ножницы между створками коробки, распилив одним движением слово «FRAGILE» на две одинаковые половинки. Внутри сперва нашлось много скомканной бумаги и обрывков газет. Это всё, наверное, должно было сохранять хрупкие внутренности посылки от повреждений. Эндрю развернул последний лист, уже ощупывая какой-то округлый, гладкий предмет. Это приятная безделица — вот, какой была первая его мысль. Эндрю высвободил из вороха бумаги макушку человеческого черепа. Поднял её ближе к лицу, повертел в руке. Челюсть, которую он придерживал, вдруг выпала прямо ему на колени. «Хорошая работа, — подумал Эндрю про себя. — Совсем как…» Его руки дрогнули во второй раз. Совсем как настоящий череп. Эндрю это понял по швам. По нездоровому желтоватому цвету. Кое-где, пробежавшись пальцами, в небольших ложбинках и вмятинах, он заметил и что-то буроватого оттенка, не вымывшееся с черепа. И зубы — те были нереально настоящими. Со сколом между верхними передними, со следами пломбы на одном из них в глубине челюсти. Самые обычные, тоже кое-где с жёлтой повреждённой эмалью. Он выронил череп обратно в коробку. Пока Эндрю дожидался приезда полиции, он нервно мял бумагу внутри коробки. Руки его от этого стали серыми, все в следах от дешёвой типографской краски. Свою страшную находку он поставил на самое видное место — на стол, вместе с нижней челюстью, которая не держалась просто так: не было для неё сустава и подвижных мышц, приводящих её в движение. А ещё Эндрю страшно боялся что-либо разрушить: зубы тоже, казалось, вот-вот готовы были выпасть из своих мест и рассыпаться в один сложный пазл по полу. В руки ему попались несколько клочков газет. В дверь знакомо, угрожающе постучали. Ну вот, подумал он. Вот и всё. Эндрю по привычке развернул газетный оборот. Страница испещрена была какими-то значкам и подчёркиваниями. Не разбираясь, он спрятал её под подушку. Потом встал и пошёл к двери. Полиция Лондона встречала его уже как старого знакомого. Череп забрали на экспертизу. Она длилась недолго. Останки человека либо уже были найдены и сейчас их пытались опознать, либо их ещё предстояло отыскать. Ближе к обеду Эндрю узнал: да, расчленённый и начинающий гнить труп нашли рано утром в мусорном баке, который принадлежал забегаловке с вьетнамской кухней. Собаки просто вытащили и разодрали чёрный пакет, в котором лежали оставшиеся части тела. Все прохожие видели его. На то они были и прохожие, потому что они видели, но не останавливались. Череп и расчленённое тело принадлежали двадцатичетырёхлетнему Марку Нуньесу. Его родители переехали из США ещё до его рождения, потомки эмигрантов с Кубы. Переезд — это единственная роскошь, которую они могли себе позволить. Потому что в остальном у них была очень бедная семья. Марк уже как полгода сбежал из родного города, Ливерпуля, и только сейчас родные смогли найти его — в мусорке в грязном и бедном квартале. Части тела отдельно. Вместо головы — вываренный и гладкий вытянутый череп. Подражатель издевался в этот раз над всеми. Он не повторил убийства, описанного в «Семи признаках смерти». Ни одного. Зато он создал своё — на основе описанных. Эндрю Лэшер вдохновлялся настоящими убийцами. Подражатель стал им в действительности. Марк сбежал из дома. У него не было особых средств на жизнь. Он вынужден был либо побираться, либо зарабатывать — ясное дело, не умственным трудом. Но парень хотя бы был свободен и независим, выбирал в жизни всё сам. На его сгибах его локтей следы от иглы. Не нужно даже проводить анализов — по одному их виду всё можно было легко рассказать, всю историю Марка. То, как он к моменту смерти уже крепко подсел на героин. Видимо, Марку необходима была уже большая доза в день по несколько заходов, втыкать в одно и то же место уже бессмысленно, там быстро образовывались тромбозы, и нужно было искать новое. На руках, на ногах, в подколенных впадинах… Марк так низко ещё не опустился. У него были забиты вены только на руках. Но чтобы получать так много героина, ему нужно было уже очень и очень много денег. Он наверняка занимался кражами и мошенничеством. И, конечно, в таком состоянии, близком к ломке, подражателю ничего не стоило заманить его к себе, предложив несколько купюр. Наркоманы готовы на всё ради следующей дозы. Именно поэтому Марк был идеальной жертвы. У него не было друзей, — их у зависимых не бывает, — родных в Лондоне — тоже. Его никто не искал и о нём никто не переживал. Если бы его избивали или пытали, Марку было бы всё равно. Страх оказаться без дозы сильнее, чем физическая боль. Любая пытка будет слабее того состояния, которое он испытывает, оставшись без ничего, застигнутый приступом ломки в какой-нибудь подворотне, совершенно одинокой и больной. Серийные убийцы частенько подбирали таких вот ослабленных зависимостью или болезнью жертв. Им всем нужны были деньги: проституткам, наркоманам, беглым преступникам, взбалмошным подросткам, только-только выпорхнувшим из-под крыльев заботливых мамы- и папы-птиц. В их глазах застывшая смерть. Остекленевшая, молчаливая. На губах: «Я сделаю всё для тебя». Такой вот была судьба Марка Нуньеса. История его расчленённого тела и черепа, вываренного, без скальпа, мускул и мозга. Расшатанные зубы, пустые впадины. Такие же пустые, как при жизни. Его кожа даже тогда пахла ею — смертью. Именно такие жертвы нравились главному герою «Семи признаков смерти». И не ему одни. Эндрю брал информацию об убийцах 70-х и 80-х годов. Как оказалось, за столько лет, в новом веке, ничего не изменилось. В тот день он переночевал у Генри. Уже поздно, в первом часу, когда они оба разошлись по своим кроватям и пожелали друг другу спокойной ночи, Эндрю вспомнил про наполнитель утренней посылки. Он забрал с собой газету. Включив лампу и прислушавшись, — Генри уже спал, — Эндрю развернул скомканную газету. Он не удивился, увидев, что это был разворот статьи про серию «книжных» убийств в Лондоне и соседних городах. Примечательно было другое: чёрной ручкой обведены буквы или сразу несколько букв в каждом из слов. Почти вся статья в этих отметинах. Эндрю потянулся к своей ручке и вытащил чистый лист бумаги. Он выписал обведённые буквы. И оказался прав: они все складывались в слова, которые ему только оставалось разделить. И сложить общий узор. Этим он занимался около получаса. У него вышло несколько предложений. Возможно, больший пласт текста. Эндрю стал читать… Как и всегда, когда дело казалось подражателя, внутри у него всё холодело, либо в голову ударял постыдный жар. И всегда ему было страшно. Подражатель опять тронул что-то сокровенное в нём, спрятанное от других. Что-то… личное. В сложенных из газетных букв тексте Эндрю узнал собственный первый рассказ. «Моё помешательство не могло бы называться таковым, если бы не размытые, нереально живые видения, которые посещали меня по ночам. Они не были снами, которые привыкли видеть люди до и после меня. У них было другое имя и другая задача — свести с ума и заставить поверить в то, что никогда не случалось. Ведь по ночам меня посещало не что иное, как лик моей бедной, зарытой в землю и мёртвой матери. Она шептала мне…» Страница кончилась. Эндрю перевернул её. С другой стороны обведены ещё буквы. Их уже гораздо меньше. Эндрю начал выписывать и их. «Она шептала мне сначала неразборчиво, потом чётче. Её голос постепенно креп и набирался сил. Чтобы в последний раз яростно взглянуть мне в глаза и обжечь смердящим холодом: «Часовня инакомыслящих, часо…» Больше букв не было. Эндрю дрожал от пробирающего его холода. Он быстро взглянул, как бы отвлекаясь, на окно, но то было крепко заперто. Через пару минут Эндрю поднялся. Он достал телефон и сел обратно на расстеленную постель. Ему нужно было убедиться в кое-чём. В том, что он не ошибался в авторстве этого отрывка. Свои первые пробы пер Эндрю, конечно, никому не показывал и никогда не публиковал. Он начал писать почти двадцать лет назад, когда ему исполнилось шестнадцать. Не сказать, чтобы эти рассказы были уродливы или их стоило стыдиться. Эти рассказы — они просто обычны. Вызывающе просты и банальны. Эндрю хорошо помнил, как самый первый он написал под впечатлением от прозы Эдгара Аллана По. От его «Убийства на улице Морг», что ли, или от «Чёрного кота»… Эти рассказы хранились где-то у него в доме, на чердаке, покрывающиеся слоем пыли и съедаемые молью. Однако всё, что он писал на бумаге, Эндрю уже давно отсканировал и хранил в памяти его телефона и компьютера, оставшегося дома. Телефон-то был с ним. Эндрю иногда даже нравились его первые неловкие и наивные шаги в писательстве. И в них он даже черпал вдохновение. Поэтому ему было необходимо, чтобы те всегда были у него под рукой. Даже Шэрон никогда не касалась их. Даже его родные. Подражатель же знал о нём всё. Эндрю нашёл эти сканы. И стар сверяться. Эти газетные обрывки — первые два абзаца его самого первого рассказа, так и оставшегося безымянным. Он хорошо помнил запутанный, полный мистики и сверхъестественного сюжет: главный герой, сходящий с ума, рано потерял мать, но уже в зрелом возрасте вспоминает, как он её сам убил. Забывание — одна из форм защиты психики от травмирующих событий. Одна из форм… отрицания. Эндрю сверяет два одинаковых, повторяющихся слово в слово обрывка и находит только одно различие. Название часовни в оригинале было другое. Неясно, как он сумел заснуть той ночью. Просто какое-то время в его голове блуждали и путались воспоминания о школьных годах, потом — о колледже. Потом что-то наконец отпустило его, и под самое утро Эндрю задремал. Когда Генри спустился вниз, тот уже был на ногах. Эндрю шумел на кухне, ронял из рук ложки и собственную и без того побитую временем кружку. Генри удивился: по шуму он сначала думал, что к ним в дом наведались воры. Но нет, это просто рано вставший Эндрю, которому такой подвиг не был до этого свойственен. — Я приготовлю вам кофе, — сбивчиво произнёс Эндрю. — Садитесь. Он тут же замельтешил, ставя чайник. — К чему такая спешка? — Генри по природе своей никуда не торопился, при этом всегда успевал вовремя. Или чуть раньше. — Вот к чему. — Эндрю кивнул на стол. — Посмотрите на это. Я нашёл вчера эту газету в посылке. Там такая страница была одна. Всё остальное — обычная белая бумага. — В посылке… с черепом? — деловито и осторожно уточнил Генри. — Можно взять? — Конечно. Если там и были его отпечатки, я уже всё испортил. — Ничего, — сказал он, — я добавлю своих. — Другой стороной. — Эндрю поправил Генри и перевернул лист бумаги. — Тут начинается. Видите эти обведённые буквы? — Гелевая чёрная ручка. — Я тоже так думаю, гелевая. И что? Это послание вам? — Это не просто послание. Я сложил все буквы вместе. Вы не поверите, что вышло. — Отрывок из вашей книги? — Нет. — Из Библии, может? Эндрю улыбнулся: — Если бы. Из этих букв складывается начало моего первого в жизни рассказа. Пока Генри думал, Эндрю налил ему кофе и рывком пододвинул кружку к нему, чуть не расплескав. Потом отдал листок с расшифрованным текстом. — Немного напоминает ваш язык, — признался Генри. — Немного? Ха! Здесь ничего нет общего с тем, как я сейчас пишу. — Сколько вам было лет? — Шестнадцать. Читали Эдгара По? — Кажется, я догадываюсь, к чему вы клоните. — Если честно, мне всё равно, что бы там подражатель ни переписывал. Но меня волнует другое. То, что он никак не смог бы этот рассказ найти! Либо он был у меня дома и как-то нашёл оригинал, либо… у меня кое-где есть сканы всех моих первых, недописанных или слишком плохих рассказов. Но даже если так — подражатель не мог проникнуть в мой телефон! Или как-то взломать компьютер, например. Тогда как? Как он это нашёл? Генри пригубил немного кофе, и на его лбу пролегла задумчивая складка. — Никому не передавали записи? — Нет, конечно нет. Я всю ночь мучился и вспоминал. Мои первые рассказы — это что-то вроде дневников, понимаете? Очень личных. Я никому их не отдавал. Исключено. — Тогда только остаётся версия, что он и правда получил доступ к вашему компьютеру или телефону. Либо… в вашем доме кто-то живёт? — Шэрон. Конечно. Если бы она заметила что-то странное, она бы обязательно сообщила мне. — Ограничьте пользование телефона, — сказал уверенно Генри. — И постарайтесь через него пока ничего важного не передавать. — Да, да, понятное дело. — Что-то ещё? — Да. Он не в точности начало переписал. Там были различия. Вот тут. — Эндрю ткнул пальцем в последнюю строчку. — Я понятия не имею, что это за часовня инакомыслящих. Опять какие-то религиозные отсылки? — А какие слова у вас были в рассказе? — Просто часовня. Главный герой жил в маленьком городке, у них там была одна часовня на всех, он её быстро нашёл. — А в Лондоне таких часовен много. А вот часовен инакомыслящих… — То есть это реальное место? — Не мог же подражатель просто так заменить несколько слов, если у него уже имелся оригинал вашего рассказа. Конечно. Всё в этом мире взаимосвязано и имеет своё значение. Вы никогда не слышали… об известной заброшенной нонконформистской часовне в одном из районов Западного Лондона? — Боюсь, я вообще наслышан мало о каких часовнях. А вот вы… Генри мягко улыбнулся. — На кладбище, рядом с которым эта часовня стоит, был развеян прах Фредди Меркьюри. — О… правда? Я никогда о таком не слышал. — Ещё там были захоронены несколько веков назад другие выдающиеся личности. Кладбище совсем маленькое. Я точно не вспомню, где оно находится. Но я могу узнать. — Узнайте, — попросил Эндрю. — Мне кажется… — Вам нужно это место посетить. Его голова грустно поникла. — Чтобы обнаружить очередной труп, да? — Кто знает, — безразлично пожал плечами Генри и допил кофе. — Возможно, стоит обратиться в полицию? Я не знаю, безопасно ли это. С одной стороны… Генри молчал. — Вы можете поехать со мной? — Вы боитесь остаться один? — Да, — сказал Эндрю. — Вы будете свидетелем, если со мной что-то случится. И всегда сможете сказать, как так вышло. Вы согласны? — Я не могу вам отказать. Вы же знаете. Но для начала я поищу адрес этого кладбища и часовни. Эндрю согласился. Сейчас, утром, ехать куда-либо слишком рано. У него самого были дела. Да и у Генри тоже: его он отвлекал по всяким разным мелочам по нескольку раз на день. А вот вечером… Вечером у них всё уже готово.