Часть 2
24 сентября 2020 г., 16:01
Школьные дни Мураты протекали бессмысленно и почти неосознанно. Пыл её в отношении учёбы поугас, а побуждение возобновить творчество не давало никакого положительного результата.
Девушка купила новый альбом для рисования, оставив все прошлые рисунки в коробке, хранившейся в кладовой комнате. Она не любила вспоминать о них, хоть изредка у неё появлялось желание освежить в памяти художественный опыт. Чёрно-белые натюрморты, написанные в первые годы обучения в художественной школе, наводили скуку, а пейзажи чрезмерно пестрили разнообразием оттенков, создавая неприятную какофонию цветовой гаммы на бумаге.
Азуми не мнила себя художницей и не распознала в себе талантливость, хоть иногда ей казалось, что некоторые работы при добавлении нужного штриха станут смотреться совсем не дурно. Но каждый раз, когда она бралась за карандаш, её пронизывал жгучий стыд при тщательном просмотре резкости штрихов и детальных неточностей, и, вновь вверившись критическому чувству, она с шумом клала художественную атрибутику на положенное место и со злобой корила себя за бездарность.
Поэтому, вспоминая неудачи прошлых лет, девушка корила себя за инициативу проникнуть в художественное сообщество Шираторизавы и излишнюю болтливость. Она видела, как высокомерно осматривала Хисако, хоть и не видевшая работ Азуми, но, видимо, понимающая, что они отнюдь не блещут гениальностью или хотя бы толикой эстетизма.
Её ещё не приглашали в волейбольный клуб для прорисовки плаката, но идея повесить один на стенде в школе уже мелькала на обсуждениях внутри класса. Конечно, Азуми привлекла внимание к себе как существо творческое (по абсолютно непонятным для неё причинам), способное к рисованию, и её уже думали утвердить на роль рисующего школьный плакат. Каждый раз, когда речь заходила о волейболе, Мурата нервничала — её измучило чувство ответственности за неначатую работу.
Но где-то в глубине души Мурата переживала, конечно, не из-за подхода к работе, которой может и не быть, а о том, как бы он отреагировал, если бы узнал о том, что на плакате, нарисованном ей, будет он.
Азуми улыбалась мысли о том, что он, может быть, хотя бы посмотрит в её сторону, чтобы спросить о планируемой работе. Её не волновало, что он никогда не поинтересуется её жизнью, не заметит, как она мягко улыбается, когда он начинает отвечать на уроке, тоном хоть и незаинтересованным, но живым и тембрально настолько красивым, что у неё перехватывало дыхание, когда она думала о том, как с его губ будет слетать её имя.
Конечно, Вакатоши не обратит на неё своего внимания. Ей казалось, что её для него просто не существовало. Впрочем, она не изводилась негодованием, не пыталась завладеть его вниманием, а просто наблюдала, стараясь не привлекать посторонних взглядов, скрываясь за томным взглядом, устремлённым на школьное окно, через которое иногда пробивались еле заметные лучи.
Жизнь была для Азуми бесконечно нудной и безынтересной. Азуми хотелось воскресить в себе одухотворение, которое посетило её при появлении в новой школе, но тяготы, принесённые проблемами, не давали ей возможности сподвигнуть себя на что-то не то, что бы грандиозное, но непременно важное.
Сидя на уроке английского, Мурата откровенно скучала, рассматривая Вакатоши. Она удивлялась, как после изнурительных тренировок, которые несомненно приводили волейболистов в изнурённое состояние, он выглядел достаточно бодрым. Азуми усмехнулась, понимая, насколько собственное исказила впечатление от вида Вакатоши.
Она, ввиду скудости своего словарного запаса, не могла описать своего восхищения Ушиджимой. Азуми строила собственные теории о том, что, пожалуй, даже Данте не был столь увлечён Беатриче, как она Вакатоши. Если бы Мурата была талантлива, она, несомненно, написала бы про него одного больше сонетов, чем Шекспир про свои лондонские увлечении или, быть может, как она фантазировала, стала бы вторым Боттичелли, который писал Симонетту по памяти даже после её смерти.
Такова была любовь Азуми Мураты к асу волейбольной команды Шираторизава.
Мурата нередко предавалась грёзам о том, как бы выглядел в классическом чёрном костюме Вакатоши, спешащий на свидание к ней, какое выражение лицо у него было бы, когда он признался ей в любви. Азуми крайне реалистично представляла себе эти неожиданные для себя романтические порывы, что всё её нутро буквально требовало повторения мечт в реальности.
Так Азуми потянулась к карандашу. Она по памяти рисовала на обложке тетради по математике Вакатоши, обнимающего её. Его фигура значительно возвышалась над её, но Мурата представляла это только приблизительно, так как ни разу не стояла близко к Вакатоши.
Её фантазия уносила Азуми далеко от унылой реальности. Она чувствовала, как будоражится её сознание, и Мурата впервые отказалась от канонов художественного процесса и рисовала так, как предсказывало ей воображение.
Закончив, она удовлетворилась результатом: в её чёрно-белом рисунке, хоть и неясно были соблюдены пропорции, но всё казалось настолько гармоничным и реалистичным, что, как ей казалось, было просто невозможно придраться. Вакатоши стоял в волейбольной форме, прижимая к себе Азуми, которая, находясь в его объятиях, любовно смотрела в глаза Ушиджимы, высоко поднимая голову.
Она улыбнулась нежности, которой был пропитан её рисунок, и в сердце прочно обосновалось то непонятное тепло, которое томило ожидания, могло сподвигнуть на что-то абсолютно романтичное и немыслимое, от чего её сердцебиение участилось, а щёки налились красным. Азуми перевела взгляд на Вакатоши, который был равнодушен как к происходящему в её душе, так и школьным мероприятиям. Он, конечно, даже не подозревал, что творится в беспорядочных мыслях странной одноклассницы со смешными очками, о которой он даже не задумывался, моментально отсеивая ненужные знакомства и пустую информацию.
Мурата расстроенно отвернулась — кроме её чувств к Вакатоши в этом мире ничего не менялось.
Весь день прошёл относительно скучно и кроме множества рисунков, нарисованных с натуры Ушиджимы, ничего нового в серой школьной жизни не появилось.
— Азуми, ты помнишь, что на следующей недели первый понедельник октября? — Кимико разговаривала бесконечно, не скупясь на абсолютно ненужные общеизвестные факты, которыми бравировала при разговоре с любым собеседником, — посмотришь на нашу спартакиаду. Ушиджима-сан снова пробежит лучше всех!
Кимико возбуждённо говорила про способности спортсменов со всей школы, стараясь не упустить ни одной детали, что обыкновенно активная Азуми мгновенно заскучала, с отрешённым видом разглядывая листья пожелтевших деревьев.
Тендо, высокий и общительный, шёл рядом с Ушиджимой. Он так же, как и Кимико, заполонял собой всё пространство вокруг и без умолку рассказывал что-то Вакатоши. Азуми переводила взгляд с одного парня на другого, пытаясь понять роль каждого в этих отношениях. Вакатоши только слушал, а Тендо только говорил.
Невольно Мурата задумалась о чувствах Вакатоши, не забывая навязчивое поведение Кимико. Ей хотелось подойти и спросить, что он думает о чрезмерной болтливости, не раздражается ли от постоянного смеха и как он относится к своим портретам в её тетради.
Азуми, не вникая в непрекращающийся монолог Кимико, заметила, что Тендо, сопровождавший Ушиджиму, пошёл в другом направлении, и её захватил соблазн последовать за Вакатоши. Она понимала, что это очень глупо и безрассудно, но сейчас, когда ей мог представиться случай остаться с ним наедине и, быть может, заговорить, Азуми не могла его упустить.
— Кимико, извини, мне надо зайти купить альбом, — она в нерешительности прикусила губу, — есть пара идей, которые нужно воплотить в жизнь, — Мурата совершенно неискусно оправдывала своё враньё, глядя на часы, — иначе я опоздаю на семейный ужин! Пока!
И кинувшись в противоположном направлении, Азуми пыталась догнать Ушиджиму, не слыша издалека голос Кимико:
— Азуми, канцелярский же в другой стороне! — она кричала что-то ещё, но Азуми её уже не слышала, как и не видела Вакатоши, который, должно быть, уже свернул где-то на маленьком перекрёстке, которому Мурата и не придала значение.
Она устало пыталась отдышаться, небрежно размахивая школьной сумкой, как ненужной принадлежностью, пытаясь смотреть на солнце, не зажмурившись.
Мурата смотрела по сторонам, смакуя экспрессию собственной неудачи. Азуми долго бродила по улицам префектуры, заглядываясь на витрины магазинов и бытовые ссоры прохожих. Ей казалось, что всё вокруг неё живёт, кроме неё самой. Она не была безрассудной или же беззаботной, но всё же Азуми не хватало удовлетворения, возникающего при проявлении того глубинного осознания собственной нужности и осмыслённости, когда внутри человека и кровь циркулирует по-другому — живо и чувственно.
Азуми обходила какой-то жилой район, оглядываясь на колорит местной архитектуры; она нечасто бывала в отдалённых местах от школы и дома, где можно ближе познакомиться с особенностями жилых строений.
Улица, несмотря на дневное время, была фактически пуста. Прохожие редко заставляли Мурату оторвать взгляд от домов, поступью твёрдой и решительной, а некоторые еле слышной и мягкой, будто хаотичные шорохи раздаются на бесшумной улице, но никак не шаги человеческих ног.
Скрипящее открытие калитки ближнего дома заставило Азуми повернуть голову в сторону источника шума. Перед ней стоял Вакатоши, который по своему обыкновению не замечал её. Азуми прыснула от смеха.
Действительно, ничего не меняется.
Ушиджима аккуратно закрыл калитку и побежал. Быстро и внезапно. Азуми даже не успела сообразить, что же предпринять, чтобы заговорить с Вакатоши, как он уже убежал от неё. Нахальство!
Азуми сердито выдохнула и, перекинув сумку через плечо, кинулась за Ушиджимой, которого ей, безусловно, догнать будет трудно.
Бег никогда не был любимой дисциплиной в спорте, который Азуми и так мало уважала, а сейчас, когда Вакатоши, так скоро отдалился от неё, она буквально его возненавидела.
В эти минуты в погоне за своей любовью, Азуми думала о том, что больше в жизни ей явно не стоит влюбляться. Пот стекал по её лицу, прямые русые волосы были слишком коротки, чтобы завязать их, поэтому они некрасиво колыхались при каждом её движении, очки, поправляемые при каждом движении, были перекошены, а тело, непривыкшее к физическим нагрузкам ныло. Нет, любить — это чертовски трудно.
Азуми уже и не надеялась догнать Вакатоши и, приостановившись, переводила дыхание. Она понуро шла, устало переводя дыхание.
Вакатоши, стоявший на перекрёстке в ожидании зелёного сигнала светофора, смотрел на неё особенно пристально и презрительно, как казалось Мурате. Впрочем, она не была удивлена. Для него она, вероятно, была очередной фанаткой, видимо, зашедшей дальше своих предшественниц.
Азуми шла к Ушиджиме, который несмотря на нужный загоревшийся сигнал, продолжал стоять, смотря на её неуверенную фигуру, еле идущую по направлению к нему. Мурата подходила к Вакатоши, стараясь скрыть за лохматой причёской неуёмный стыд за своё поведение.
Сейчас, когда Азуми встретила Ушиджиму в неформальной обстановке, он казался ей не менее отчуждённым, но всё же более оживлённым. Его волосы колыхались при каждом дуновении ветра, а взгляд, обычно высокомерный и отрешённый, был направлен на неё решительно и осознанно, с какой-то неестественно выраженной антипатией, которую Азуми чувствовала даже в его позе.
Эти минуты, которые она плелась к нему, были растянуты для Мураты на часы. В тот момент, когда она поравнялась с ним, Вакатоши отвернулся, следя за дорожным движением. Азуми не представляла, сколько они стояли так вместе, но она чувствовала, что они стали ближе.
Азуми хотела что-то сказать ему, не представляя, о чём может его спросить или попросить, поэтому просто нелепо открыла рот, искренне радуясь, что он не смотрит на неё. Она отчётливо слышала биение своего сердца, которое готово было расщепиться в её организме от страха и удовольствия, от триумфа и жгучего стыда, пробирающего её до дрожи.
Ушиджима ничего не говорил, видимо, собираясь выслушать её, хоть она и не совсем понимала, почему Вакатоши ждал её здесь.
— Удачи, — сказала она для него перед тем, как вновь загорелся зелёный сигнал, — я буду болеть за тебя, Ушиджима, — было сказано ею одними губами, так, чтобы он, уже убежавший от неё на другую сторону улицы, не услышал.
Азуми нелепо улыбалась, ровно поправляя очки. Она улыбалась, и ей казалось, будто весь мир радовался ей в ответ: солнце ласкало её своими лучами, люди, весело хохочущие и сама атмосфера потакала ей. И только Ушиджима Вакатоши оставался неизменным по отношению к ней.
