Я не проиграю

      Октябрьские дни тянулись так же незаметно, как и сентябрьские. Азуми, уже проучившаяся в Шираторизаве более месяца, успела обзавестись множеством полезных с точки зрения учёбы знакомств. Ребята из параллельных классов неплохо знали английский и помогали ей с математикой, а она помогала им подготавливаться к изобразительному искусству, хоть и не имела таланта к объяснениям.       Азуми старалась не пропускать тренировок волейбольной команды, что объяснялось куратором по рисованию её особенной ответственностью к поставленной задаче. Естественно, никакой необходимости в посещении тренировок не было, но и куратор, и тренеры смотрели на это снисходительно. Мурата никогда не мешала процессу, сидя в углу и старательно вырисовывая очередной портрет Ушиджимы уже заканчивая тоненький альбом, заполонённый его изображениями.       Мурата тихо улыбалась собственным мыслям и прорисованным теням, которые были обозначены верно, и ей вспомнились годы обучения в художественной школе. Она дорисовала последний штрих, изображая некоторую небрежность в причёске Ушиджимы и бережно закрыла альбом, кинув карандаш в маленький карман рюкзака.       Тренеры уже покинули зал, как и остальные участники клуба, кроме Сатори, которому предстояло убраться после тренировки вместе с Вакатоши. — Азуми-чан! — прокричал Тендо, — не хочешь помочь мне? — и показывая ей пальцем на разбросанные по паркету спортзала мячи, Сатори ехидно улыбался, — ты же не откажешь.       Вакатоши уже отнёс несколько мячей и, заметив его фигуру, выходящую из кладовой, Азуми не могла отказать Тендо.       Сатори взялся за швабру, бегая по спортзалу и разводя сырость. — Азуми-чан, не хочешь всё же показать мне альбом? — он подбежал к ней, до блеска натирая пол, — за свою идеальную уборку я точно заслужил.       Азуми с улыбкой помотала головой, подозревая реакцию Сатори. — Не хочешь — сами достанем, — и он демонстративно отвернулся, убегая со шваброй в противоположном направлении.       Азуми взяла пару мячей и направилась к кладовой. По дороге она взяла ещё один, чтобы усилить эффективность, но закрыла себе обзор. Внезапное столкновение чуть не сшибло её с ног, и один из мячей, самый верхний по расположению, отлетел в сторону. — Аккуратнее надо быть, — первые слова Вакатоши, произнесённые ей.       Она удивлённо посмотрела на него, а щёки, вероятно, стали пунцовыми. — И-и-извините, Ушиджима-сан, — Азуми смотрела себе под ноги, ожидая возможности пройти.       Вакатоши вышел, пропуская её в кладовую. Пожалуй, это помещение не отличалось особенным уютом: единственная лампочка с тусклым светом, разложенные мячи, находящиеся в специальных корзинах, к которым крепятся колёса, швабры, сетки, как порванные, так и находящиеся в нормальном состоянии, плакаты и старая форма команды, хоть и притягивали внимание, никак не придавали комфорта.       Рассмотрев плакаты и форму, Мурата провела рукой по шкафу, находившемуся в отдалении, и, почувствовав на руке сгусток пыли, состроила брезгливое выражение лица.       Азуми, стараясь не задерживать внимание на мелочах, вышла из кладовой и бросилась к портфелю, около которого подозрительно медленно и тщательно оттирал пол Сатори. — Азуми-чан, убери свой портфель, — Тендо выразил неудовольствие театральной гримасой, — он мешает мне закончить уборку.       Азуми молча забрала портфель и по дороге начала его открывать, чтобы достать салфетки, желая стереть противную пыль с рук, но поскользнулась на только что убранном Сатори месте.       В момент падения все принадлежности разлетелись по скользкому полу, который, впрочем, не был настолько сырым, чтобы испортить их состояние. — Азуми-чан, ты в порядке? — Сатори протянул ей руку, — всегда говорил, что мне нельзя мешать.       Мурата поднялась с его помощью и начала собирать учебники, тетради, разлетевшиеся салфетки, не дотянувшись лишь до одного альбома, на который положила руку одновременно с Сатори, который тоже норовил помочь. — Вот я и добрался до него, — он улыбнулся, — так-так, посмотрим, что у нас тут.       Азуми попыталась отобрать свой альбом из рук Сатори, но ей было не дотянуться до руки, вытянутой вверх, а единственный, кто мог помочь — Вакатоши, был безразличен к её стараниям, занимаясь снятием сетки. — Ого, Вакатоши-кун! — открыл альбом Сатори, — видел бы ты, что тут! Тебе можно до конца жизни не фотографироваться! — он тряс альбом, от чего у того хаотично перелистывались страницы, — ты посмотри, какой ты красавец. Здесь ты, конечно, Азуми-чан, чуть перестаралась, этого Вакатоши хоть на конкурс красоты вместо волейбола отправляй, — и Сатори заливисто рассмеялся.       Азуми, забрав портфель, выбежала из зала в расстроенных чувствах.       Сатори подошёл к Ушиджиме и отдал альбом Азуми, который помялся по краям. Вакатоши молча открыл его, переворачивая страницу за страницей. На первых листах он был изображён с ручкой в руке, и его взгляд был устремлён вдаль, отчётливо передавая меланхоличное выражение лица. На следующем рисунке он говорит с Сатори, который, фамильярно положив ему руку на плечо, смеётся.       Вихрь набросков с тренировок, где он подавал в прыжке, бил прямые и принимал снизу, не был для него чем-то неожиданным, и, перевернув последнюю страницу, он увидел последний её рисунок: Вакатоши бил прямой мяч в прыжке, пробивая отражавшие блоки, и рука его была немного выгнута.       Ушиджима остановился на этом рисунке, тщательно рассматривая его. Левая запястье действительно было потянуто, и это смогли изобразить это с особенной точностью. — Что, Вакатоши-чан, хочешь вырвать его себе? — Сатори поставил швабру на плечо, подходя к нему, — Мурата — чудная, конечно, но рисует круто. Попрошу свой портрет на выпускной или твой возьму.       Ушиджима молча захлопнул альбом, собираясь демонстративно бросить на пол, но что-то, что называлось искренностью и трепетным вниманием, выражавшимся в рисунках одноклассницы, не позволило Вакатоши это сделать. И ведь он действительно никогда не смотрел в её сторону. На всех рисунках он был изображён отвёрнутым от неё, что, как ему казалось, выражало крайнюю неприязнь и тотальное равнодушие.       Он забрал его себе, уходя в раздевалку. — Да, Вакатоши, конечно, во всём везёт, — почёсывая затылок, пробормотал Сатори, — и пол не моет, и целый альбом портретов бесплатно получил, — и положив в кладовую швабру, отправился догонять Вакатоши.       Азуми бежала, не смотря на дорогу. Наверно, Вакатоши её убьёт. «Извините, Ушиджима-сан», скованно произнесённое ею, вертелось в голове, не давая покоя. Почему? Почему он смотрит и говорит с ней только в том случае, если она накосячит перед ним?       Обида и стыд захлестнули Азуми, и она, нервно поправляя портфель, ударила ногой близ стоящее дерево. Забранный Сатори альбом вернётся к ней лишь завтра, когда Тендо внимательнее рассмотрит все портреты своего друга, и вероятно, сам отдаст ей его. Азуми не переживала насчёт того, что подумает об альбоме Вакатоши, но несмотря на это, её сердце билось учащённее, когда она понимала, что он может всё увидеть.       И Мурата старалась не думать об этом, сосредотачивая своё внимание на подготовке ко дню культуры, который пройдёт в ноябре. Школьный фестиваль включит в себя театральные постановки и музыкальные дуэты, в чём она, как человек, занимающийся рисованием плакатов, должна участвовать.       И Мурата размышляла над тем, принять ли ей участие в спектакле, как лучше украсить стены актового зала и… не совсем получалось сконцентрироваться на этом, возвращаясь к оставленному в руках Тендо альбому.       Страх быть уличённой в своих чувствах к Вакатоши не пересиливал желания открыться ему, хоть раз сказать «привет, Вакатоши-чан» или пройтись с ним вместе до дома, даже в присутствии Сатори.       И ноги сами понесли её к дому Ушиджимы. Мурата понимала, что впоследствии может пожалеть об этом, но учащённое сердцебиение и азартный энтузиазм сами вели её к нему. Она шла по уже изученной улице, не разбирая дороги и поворачивая за знакомый угол.       Она увидела Вакатоши на другом конце улице, перелистывающим страницы её альбома. Чёрт, Ушиджима смотрел её альбом, посвящённый ему. Азуми нервно протёрла стёкла очков, останавливаясь около его дома.       Он, увидя её, не изменился в лице, но тем не менее, альбом был демонстративно захлопнут и зажат в левой руке.       Вакатоши подошёл к дому, открывая по обыкновению скрипящую калитку. — Ушиджима-сан! — краснеющая Азуми зажала руки в кулаки, заставив Вакатоши повернуться, — отдайте мой альбом… п-п-п-пожалуйста.       Вакатоши смотрел на неё с презрением, но альбом остался у него в руке. Азуми смотрела на него с вызовом, несмотря на покрасневшие от смущения щёки и нервно впивающиеся в ладони ногти. — Рисование — не твоё, — настойчиво начал он, — и не приходи сюда больше, — недолгая пауза сопровождалась характерной тишиной, — никогда.       И он захлопнул калитку перед её фигурой, более не разворачиваясь.       Послышался громкий всхлип и торопливые шаги, переходящие в бег, и уже через минуту на улице не было слышно ни единого звука.       Вакатоши обернулся, смотря в темнеющую даль, пустую и слишком тихую. Выражение его лица не изменилось, и мысли как обычно были заняты структурой предстоящего матча. Но альбом Азуми был крепко зажат в руке, шурша потрёпанными от его рук листами. В этом шуршании слышались её слезы, которые стояли в её глазах, а жалобные всхлипы, казалось, отдавались в его голове.       Сегодня ему было немного жаль своих слов.