Я не проиграю

      Серые дороги казались ещё более унылыми и скверными с наступлением дождя. Грязные лужи были пропитаны холодным веянием ветров, а красота осенней прелести была мимолётной и нагоняла ещё большее уныние.       Азуми сидела за партой и отрешённо смотрела на доску. Все выходные она провела в меланхоличном расположении духа, душевное состояние было удовлетворительным, а внешний вид оставлял желать лучшего.       Нервное напряжение сказывалось на настроении Мураты: выражение её лица выказывало грустную апатию, руки то и дело сжимались, а лист бумаги, отложенный на дальний угол парты, был чист, а новый карандаш превосходно заточен.       Каждый раз, когда она переводила взгляд на белый лист нового альбома, ей хотелось плакать. Небрежно и враждебно сказанное «Рисование — не твоё» отдавалось в голове неприятным, громким эхом, которое было готово её изничтожить.       «Ничтожество, абсолютное ничтожество, » — думала про себя Азуми, возвращаясь к его словам. Обида, унижение и отвержение сказались на ней сильнее, чем она могла когда-либо предположить. Чувствительная ранимость перед его злыми словами уступала присущему ей оптимизму и отсутствию уныния в любых обстоятельствах.       Ей хотелось высказать ему всё, что она думает о его грубости, демонстративном равнодушии и тотальном игнорировании её внимания, которое было ясно. Эти слова, могущие сорваться с её языка, вероятно, не оказали бы должного воздействия на Вакатоши. Азуми усмехнулась. Он бы ненавидел её больше.       Одинокая слеза капнула на тетрадь по математике, привлекая своим тихим звуком Сатори. Он чувствовал себя виноватым. Тендо, не преувеличивая своё достоинство, лучше всех знал Вакатоши и, естественно, понимал, что он может быть излишне прямолинейным с чувствами бедной Азуми, которая ни в чём не была виновата.       Он с начала учебного процесса видел, как она смотрела на Вакатоши. Пожалуй, ни один человек не испытывал по отношению к нему такой теплоты, которой веяло за несколько метров, которые отделяли их на уроке, от её старательности, с которой она следила за манипуляциями Ушиджимы, ни, конечно, той любви (по-другому Тендо это не воспринимал), исходящей от её аккуратных штрихов на рисунках.       Сатори любил видеть слёзы и разочарование в глазах своих соперников, разбивать их мечты и надежды, но не нравились ему слёзы одноклассницы, поводом которых стал он. — Азуми-чан, прости меня, — Тендо подошёл к ней на перемене, — рисуешь действительно круто.       Она кинула на него жалобный взгляд, и он, кинув обратный на новый альбом, понял, что тот, отобранный им альбом, был для неё слишком дорог. Это сакральная тайна, уличающая нежную привязанность к Вакатоши, развевала школьную скуку Тендо, которые был к нему привязан. — В этом альбоме, надеюсь, буду я, — Сатори почесал затылок, понимая, нервно улыбаясь, — я попытаюсь помочь.       И он положил руку ей на плечо во внезапном порыве, захлестнувшем его. Вакатоши был его покровителем, товарищем по команде и самым близким другом. И теперь Сатори, становясь попечителем Азуми, которая со временем, конечно, проникнется к нему таким же уважением, как он к Вакатоши, чувствовал за неё ответственность. Пожалуй, школьные будни перестанут быть такими скучными и унылыми. Хотя бы на время.       Азуми устало вздохнула, понимая, что её альбом не вернётся к ней. И Сатори, судя по его поддержке, тоже это осознавал. Вакатоши уже, наверно, выкинул его.       Уныние сменилось злостью. Мурата, еле досидевшая последний урок, кинулась из класса, сухо попрощавшись со всеми. Ей нужно было забрать что-то взамен. Глупая выходка, которая могла бы ей многого стоить. Но Азуми сейчас было всё равно. Чувства, охватившие её в этот момент, были непередаваемы. Пожалуй, и сама Азуми вряд ли ответила бы, что двигало ей в тот момент, когда она бежала к спортивному залу.       За время того, как она посещала тренировки волейбольного клуба, она изучила ходы, через которые можно в него проникнуть, кладовую, вход на верхний этаж и раздевалку. Мурата бегло оглянулась на часы. Она знала, что Вакатоши и Тендо приходили раньше, чем другие игроки и вместе отправлялись на пробежку, с которой Ушиджима возвращался раньше.       Азуми шла по длинному коридору, стараясь быть более незаметной. Сатори и Вакатоши, судя по звукам, уже находились в раздевалке. — Когда ты станешь лучшим игроком Японии, я обязательно закажу плакат с тобой, — неуверенно перевёл разговор Сатори, — кстати, не мог бы ты отдать альбом Мурате?       Азуми замерла в ожидании его ответа. — У меня нет этого хлама, — он говорил чётко и негромко, — у нас финал.       И Вакатоши с грохотом закрыл шкафчик и направился к выходу из раздевалки. Спешные шаги Тендо подтверждали её теорию по поводу пробежки.       Когда шаги Сатори стихли, Азуми быстро пробралась в раздевалку и открыла шкафчик Вакатоши. Она жадно рассматривала глазами то, что могла забрать.       Азуми спешно открыла сумку Вакатоши, разглядывая излюбленную им чёрную футболку, которую он всегда надевал под олимпийку с эмблемой Шираторизавы. Она забрала её себе, прижимая к груди и ощущая его запах, пропитавший хлопок. Азуми шумно выдохнула, закрывая сумку.       И тут на глаза ей попались отогнутые листы альбома. Её альбома. Азуми с неверием смотрела на свой альбом, чуть приоткрыв его, не вытаскивая из сумки Вакатоши. Это был он. Тот самый альбом, который она на прошлой недели просила выпросить у него. Вялая улыбка появилась на её лице, и глаза приобрели оттенок не злой, отчаянной грусти, а наполнились каким-то неведомым шармом веры, которая, загораясь, опустошала меланхоличное настроение, заменяя его чем-то обнадеживающим, заставляющим улыбаться и биться сердце быстрее.       Азуми наспех закрыла сумку Вакатоши, не вынимая альбома. Пусть он остаётся у него. И ей казалось, что так они стали ближе. Через этот, пускай, неравносильный обмен, она стала ближе к Вакатоши, нежели за почти полтора месяца знакомства.       Мурата вышла из раздевалки, прижимая к себе футболку, хранящую его запах. На глазах выступали счастливые слёзы, а пересохшие губы улыбались полной улыбкой, искрящейся простым счастьем.       Она побежала, не думая о том, что не осталась незамеченной — Гошики бежал после переписывания контрольной работы по математике, стараясь поспеть за Ушиджимой на пробежку.       Ушиджима уже возвращался к школе, собираясь продолжить заниматься в зале. Пришедший первым, он не выглядел ни уставшим, ни измотанным, лишь несколько капель пота, проявившихся от бега на лбу, указывали на физическую активность.       Услышанные рядом неуверенные поспешные шаги, сопровождавшиеся учащённым пульсом, по обыкновению заставили его обернуться. Мурата, чуть ли не выбегающая из школы с новым альбомом в руке, казалась подозрительной и необыкновенно возбуждённой. Она прошла мимо Вакатоши, будто не замечая его, чем заставила его удивиться.       Ушиджима не знал, как охарактеризовать его отношение к Мурате. Она невероятно раздражала по его меркам, позволяла себе фривольное поведение по отношению к нему, но что-то заставляло его видеть её везде. Она буквально заполонила всё пространство в его жизни, оставшееся за гранью волейбола — поход из школы домой и уроки.       Если он выходил из школы, Мурата была где-то неподалёку, и пусть она не шла за ним весь путь, но, казалось, до последнего преследовала его; на уроках она сидела рядом с ним и усердно что-то рисовала, и звук карандаша, стачивающегося о бумагу невольно привлекал к себе внимание.       И её рисунки, хранившиеся в его портфеле, о многом говорили и без проявлений эмоций. Ушиджима не задумывался о том, что может кому-то нравиться как человек, как личность. Он знал, что все им восхищались, абсолютно уверенный в себе и своём таланте, он не думал, сколько людей относятся к нему искренне, не задумываясь об его интересах, друзьях или же настроении, если не хотели предугадать, каковой будет игра.       А эта глупая, нескладная Мурата, видимо, интересовалась. Вакатоши признался сам себе, что несколько раз пересматривал её альбом, листая его с особенной тщательностью. Почему-то она могла угадать его настроение, отношение к разговорам с Сатори и точность прямых. И всё это, как ни странно, он видел в её рисунках.       Он думал отдать альбом ей, чтобы не пересматривать его больше. Но что-то останавливало его это сделать. К концу дня, когда он уходил на тренировку, Вакатоши всё же решил оставить его у себя.       До того, как он увидел Мурату, Вакатоши даже не вспоминал об этом. Раздражающая одноклассница заставила его переключиться вновь на концепцию предстоящего матча, который должен пройти на этой недели.       И Азуми, засмотревшись на окна кабинетов и спортивного зала, не заметила, как идёт прямо на Вакатоши.       Она неслась, оглядываясь по сторонам, словно боясь быть пойманной, но не заметила, как человек, которого она недавно обокрала, движется прямо на неё.       Ушиджима еле успел отойти в сторону, предполагая, что несуразная Мурата снова врежется в него. Азуми всё же успела споткнуться о камень, лежащий на дороге, не дойдя до Ушиджимы, но всё же не упала.       Азуми, увидевшая Ушиджиму, не была ошарашена, пребывая в эфемерной эйфории, закончившейся резкой болью в споткнувшейся ноге. Она злобно посмотрела на Ушиджиму, который успел её разозлить своей безучастностью. Он легко мог её предостеречь от падения и боли, но вновь предпочёл отмалчиваться, витая, как она подозревала, в мыслях о волейболе.       Они отходили друг от друга в полном молчании, но каждый размышлял о своём: он даже и не думал о ней, поглощённый мыслями об очередной концентрации на концепции матча, она — мечтала о диалоге с ним, несмотря на кажущуюся со стороны странную отчуждённость. Казалось, они никогда не дозрели бы до полноценного разговора, но она, оказавшись во внезапном порыве, собралась с духом и прокричала на весь двор академии. — Ты слышишь, я не проиграю!       Ушиджима обернулся, недоуменно смотря на неё. О чём она вообще? Ученики, находившиеся во дворе академии, застыли в ожидании реакции Вакатоши, стоя в немом ужасе от сложившейся ситуации.       Ему так отчётливо слышались слова коротышки из Карасуно, по смыслу идентичные словам одноклассницы, что он, почувствовав на себе взгляды школьников, учащихся с ним в одной школе, хотел прибить Мурату, портившую, отчаянно портившую и настроение, и репутацию, выражая одним своим взглядом всё, что чувствовал, и внезапно ощущая, будто перед ним стоит он, блокирующий из Карасуно, а не новая одноклассница, внезапно решившая, что способна говорить всё, что ей вздумается. — Я не соревнуюсь с идиотами, — и Вакатоши, не оборачиваясь, зашёл в зал, не смотря на то, как Азуми театрально бьёт себя по лбу новым альбомом, коря себя за опрометчивые слова.       Она позорно сбежала с территории школы, тайно радуясь даже перекинутой с ним фразой, несмотря на собственную необоснованную дерзость и его грубость.