Я не проиграю

      Азуми лежала на кровати, прижимая к себе футболку Вакатоши. Она пахла древесным гелем для душа, едва уловимым ароматом порошка и потом. Вдыхая запах его вещи, девушка глупо улыбалась, не смея её надеть. Как и не смела надеяться на то, что бы он обратил на неё своё внимание. Несмотря на наивность, которая была присуща ей благодаря романтическому настроению, лишённой здравого рассудка Азуми не была.       Он был недосягаем: красив, спортивен, недоступен — идеален. Мурата была готова поспорить, что он и сам об этом знал. Она пыталась скрывать свои чувства, как могла, но горячее, необожжённое обидами и разочарованиями сердце, не могло смириться с её влюблённостью так просто. И Азуми решалась на необдуманные поступки, и не раз. Мурата понимала, что Вакатоши, вероятно, надоело её участие в его жизни, назойливость, но она не могла уберечь себя от него.       Её альбом, чуть помятый, небрежно лежащий на дне его сумки давал ей основание терять безнадёжность, как бы отчаянно это ни было. В её новом альбоме уже был рисунок — он, заходящий в зал после пробежки. Его выражение лица было спокойным, но едва приподнятая бровь и несущественный блеск в глазах говорили об его удивлении. Она смогла вызвать в нём чувства.       Вакатоши, вероятно, её презирает. За два месяца она успела ему изрядно надоесть. Пожалуй, не стоит докучать ему столь сильно, не надо смотреть в его сторону и улыбаться так, будто он улыбнётся ей ответ. Не надо. Его слова о рисовании, видимо, лживые и чересчур резкие, до сих пор заставляли её кривиться в грустной гримасе, полной боли и разочарования. Азуми решила пойти в художественную школу. Ей важно его мнение. Он вдохновлял, побуждал становиться лучше </i>рядом</i>.       Не понимая, откуда взялось желание внимать его словам, подогреваемое его стоическим отношением к жизни, Мурата была решительна, как никогда. Оставив футболку в покое на собственной подушке, она рассматривала на ноутбуке варианты обучения. Перечеркнув пару вариантов, абсолютно неподходящих по времени и месту, она остановилась на двух оптимальных, подчеркнув их несколько раз простым карандашом, отодвинув его пальцем в гору беспорядочно лежащих канцелярских принадлежностей. Азуми быстро хлопнула ноутбук, отставив его в сторону, счастливо улыбаясь.       Вымотанная за день, она легла на кровать, вновь прижимая к себе его футболку, вдыхая полюбившийся запах.

***

— Азуми-чан, пойдёшь сегодня на финал? — Мизуки подсела к ней на перемене, — сегодня волейбольная сборная играет, можно будет пару уроков пропустить, идём? — Да, конечно, — оживлённо пробормотала Мурата, кротко улыбаясь.       Хисако с прищуром посмотрела на неё, скептично выгнув бровь. Азуми ей не нравилась. Достаточно тихая, скромная, она излучала огромный поток положительных всплесков эмоций, детских и дружелюбных, заставляя каждого хоть раз улыбнуться и сказать ей «привет, Азуми-чан» и посмотреть вслед, как она нелепо поправляет очки и несётся с прижатым к груди альбомом в класс, заведомо выискивая взглядом Ушиджиму, который нередко пропускал школу из-за матчей.       И разговоры ребят из параллельных классов многое говорили об её специфических отношениях с парнем, к которому все боялись подойти. Глупый выкрик по типу «я тебе не проиграю» тихо и возбуждённо обсуждался в некоторых группах, которые знали про эту стычку во дворе, которую Хисако, естественно, не могла пропустить.       Она решила наблюдать. Лезть к Мурате совершенно не хотелось, а уж пробовать разговаривать об этом с Ушиджимой Хисако и не думала. Сплетни, конечно, завораживают совсем не нежный слух сплетёнными интригами, но сталкиваться с ним из-за такой глупости точно не хотелось, а Тендо, такой же отстранённый от всех из-за дружбы с ним, не казался ей чересчур разговорчивым в том, что могло бы скомпрометировать друга.       Азуми же была поглощена мыслями о матче. Она наконец-то увидит, как играет Вакатоши вживую. Конечно, она могла сходить на предыдущие матчи, но её никто не приглашал — пару брошенных шутливых фраз Тендо она не считала.       И сейчас, входя в зал и усаживаясь на место рядом с группой поддержки, Мурата чувствовала себя необыкновенно нервно. Сердце билось так, будто это не команды мужских волейбольных клубов стояли на площадке в ожидании начала игры, а она сама.       Азуми, ссылаясь на боли в животе, ушла с трибуны, на которой находились школьные болельщики и пересела на другую, ближе к концу зала, чтобы незаметно от всех переживать за него.       Матч начинался. Азуми внимательно следила за Вакатоши, доставая из портфеля, не оставленного в школе, карандаш и альбом. Она вновь высматривала все его подачи и удары левой, с огромной скоростью и резким звуком приземляющиеся на площадке соперников — Карасуно, как узнала из разговора двух парней, сидящих позади, Азуми. Она мало что понимала в волейболе и не старалась даже сосредоточиться на концепции матча, лишь смотря на него. В альбоме оказались только наброски — остальные черты пришлось додумывать самой. Она волновалась, жутко волновалась, не понимая из-за чего.       Поглощённая рисованием, она не заметила, как прошёл первый сет. Выиграли. Кроткая улыбка вновь озарила её лицо, и ладони, заметно вспотевшие за первый сет, были протёрты о колготы — скользкость рук мешала рисовать.       Азуми устало вздохнула после второго сета, который казался ещё более напряжённым, чем первый. Телефон, припрятанный в кармане пиджака вибрировал, вероятно, одноклассницы, встревоженные её отсутствием, звонили, пытаясь узнать причину пропажи. Но Мурате было всё равно. Она смотрела на Вакатоши, который казался более сосредоточенным, чем обычно. Сет был проигран.       Хоть Азуми и не следила за первыми двумя сетами, она чувствовала его напряжение, почти не видя очертаний его лица — зрение часто подводило её в подобных ситуациях. Один из парней, сидящих сзади, упорно что-то отрицал о своём кохае, который был одарён по мнению его собеседника. Иногда, нечаянно услышанные его реплики заставляли и Азуми ухмыльнуться, а его друга, как она поняла, назвать его «Дуракавой». Как ни странно, ем подходила, хоть Азуми, несколько раз обернувшись, не рассмотрела, как он выглядит.       Пожалуй, посещение матча — не самая весёлая затея. И как бы Азуми ни была влюблена в Вакатоши, часы показывали, что время, отведённое ей к первому уроку в художественной школе, быстро приближалось, а опаздывать из-за матча, на котором маловероятно, что случится что-то особенно неожиданное или же интересное для неё, не особенно хотелось.       И Мурата, посмотрев в последний раз на Вакатоши, поднялась с места. Приближалось начало третьего сета, и Азуми хотела уйти, не доставляя двум зрителям, сидящим сзади неё, неудобств во время игры. — Ты хорошо прорисовываешь ноги Ушиваки, — сказал парень, судя по голосу, названный Дуракавой, с видом знатока он оценивал её рисунки, видя их лишь отдалённо. — Спасибо, — Мурата по привычке поправила очки и немного смутилась, — но я уделяю больше времени рукам, его левую обыкновенно сложно изобразить реалистично.       И Азуми, вновь взглянув на часы, ушла, даже, на удивление «Дуракавы», не спросив его имени и, к разочарованию, не рассказав подробности отношений с Ушивакой. Впрочем, сейчас ему было не до этого — третий сет начинался очень лихо.       Мурата быстро шла по улице, припрятав свой альбом в рюкзак. Школа рисования находилась недалеко от академии, и Азуми ходила достаточно быстро, чтобы спокойно добираться без опозданий.       Её сердце бешено стучало по нескольким причинам, как она думала: Ушиджима, который остался на матче, занимал большую часть мыслей, художественная школа, куда она шла, чувствуя в себе толику героизма, боязнь показаться абсолютно бездарной, нелепой — всё это заставляло её сомневаться в своих силах и задумках, оставляя её в подавленном состоянии, несмотря на присущую решительность, заставляло искать сомнения и недочёты. Стремление к нему помогало ей чувствовать себя увереннее, целеустремлённее.       И Азуми, открывая дверь в художественную школу, ещё не осознавала, что этот шаг открывает перед ней иные горизонты, расширяет круг знакомств и умений. Переходя порог этой непримечательной школы, она заметила лишь несколько учеников, сидящих за мольбертами, рисуя натюрморт и, как видимо, учителя, пожилого мужчину, который дружелюбно указал ей место за свободным мольбертом.       Дрожащий в руке карандаш то и дело грозился выпасть из рук из-за нервов, а само состояние было непонятным, сумбурным, и ей пришлось сделать пару выдохов, чтобы сосредоточиться на том, что говорил подошедший учитель, исправляя ошибки. Но ей казалось, что именно сейчас, когда рядом с драпировкой лежали осенние ягоды и ветвь с пожелтевшими листьями, а перед глазами буквально маячил образ Вакатоши, она чувствовала себя счастливой.       Время шло мерно и тягуче, и Азуми достаточно устала, когда выходила из художественной школы, обещая вернуться снова и учителю, и ученикам, с которыми она успела познакомиться.       Телефон, вибрирующий о сообщений, приходящих на него, начинал раздражать, и Мурата, утомлённая уроком, шла рядом со двором школы, читая комментарии по поводу сегодняшнего матча.       Кто-то прошёл рядом, нарушая уличное спокойствие твёрдым шагом и принципиальным хождением по луже, и Азуми, переведя взгляд с телефона на улицу, увидела Вакатоши, идущего прямо к спортивному залу. Его вид был излишне строгим и пугающим, что Мурате не хотелось, как это бывало в прежние дни, близко подходить к нему в надежде на разговор.       Проигрыш. Это слово беспорядочно таилось в голове Азуми, которая не могла понять его значения полностью — она не вступала в спортивные клубы, не участвовала в спорах. Все, кого она видела после проигрышей, хотелось пожалеть и сказать пару ободряющих слов. Но не ему. Вакатоши был действительно удивительным. И Мурата в который раз восхитилась его умением держать себя в руках, хоть и некоторая демонстративность, отражающаяся в его глазах и действиях говорила, что ему не всё равно.       И её снова тянуло к нему. Она чувствовала его, сама не понимая как. Он был одинок — сейчас как никогда. И ей хотелось его поддержать, хоть она и знала, что ему это не требуется. Он поддерживал всех, был опорой и прочным, крепким оплотом волейбольного клуба и всех, кого он знал, как она подозревала. Но сейчас хотелось, безумно хотелось просто быть с ним.       И Мурата, забыв о занятии в художественной школе, о звонках школьных подруг, пошла за ним, к спортивному залу, который он уже успел открыть. На школьном дворе было поразительно тихо, и общежитие при академии казалось пустым.       Она слышала, как он отрабатывал подачи, как сильно бил по мячу, что тот, отскакивая, чуть ли не доставал до потолка, видела, как ему было плохо.       Её сердце, казалось, уже не может биться быстрее, и Азуми вошла в зал, в котором он был один. Она знала, что он не будет ей рад, но всё же решила переступить порог спортивного зала.       Мяч, отскочивший от пола, попал в неё. Удар, пришедшийся по плечу, был достаточно сильным, и Азуми тихо просипела от боли. — Зачем ты здесь? — он не смотрел в её сторону, — зачем ты здесь, я тебя спрашиваю?       Ушиджима не подходил к ней, не кричал, не бросал злые взгляды — его голос казался безучастным.       Азуми молчала. И он молчал в ответ, пока не продолжил бить подачи. А она села рядом с дверью, следя за ним, пока второй мяч не попал по ней. Она вздрогнула от попадания мяча, но ничего не сказала. А он продолжал. Ушиджима перебил все мячи, которые были в зоне его досягаемости, а те два, которые были рядом с Муратой, он не трогал.       И она, взяв их, подошла к нему, когда он собирал остальные мячи.       Он игнорировал её, и казалось, в воздухе чувствовалось его презрение, недовольство по поводу того, что она здесь. Когда она закидывала мячи, их руки случайно соприкоснулись, пока он забрасывал другие. И она нежно провела подушечками пальцев по его предплечью. Он видом не подал, будто что-то произошло. Абсолютная безучастность. — Чего ты добиваешься? — он говорил спокойно и размеренно, — чего ты хочешь от меня?       Не дождавшись ответа, он круто развернулся, уходя. Она лёгким семенящим бегом догнала его и попыталась обеими руками обнять его сзади — вместо тысячи слов.