Я не проиграю

      Вакатоши тяжело дышал, чувствуя, как маленькие холодные руки обвивают его горячий от тренировок торс. Напряжённые мышцы спины сковано указывали на то, что его существу было непривычно. Он хмуро посмотрел вниз, глядя на тонкие запястья, чувствуя, как в спину упирается душка очков, но всё же тепло, хаотично разливающееся по телу от объятий, таких нужных и новых для него, заставляли дыхание нормализоваться, а тело расслабиться, ощущая прохладу нежных рук, которые робко поглаживали его тело.       Эта невзрачная, улыбчивая и настырная девушка удивляла его. Поражала своей безрассудностью, с которой прижималась к нему, когда он был, мягко говоря, не в духе. Ушиджима не знал, что делать в подобных ситуациях. Сам он мало интересовался девушками и отношениями. Волейбол и его натура — всё, что было интересно ему в жизни. Он был авторитетным, и мало кто пытался к нему подойти, а те, кто всё же надумал навязаться, получали либо хмурый взгляд, либо прямолинейный отказ, более не пытая удачу.       Вакатоши не понимал, что он чувствует к ней. Он жутко на неё злился, но всё же испытывал какое-то странное, эгоистичное чувство удовлетворения, иногда по вечерам просматривая тот самый альбом, отданный Сатори. Ушиджима, глядя на себя — на то, каким она видела его, восхищался её умением чувствовать Она ведь совсем его не знала. Это глупое, наивное существо, отчаянно проявлявшее к нему своё неравнодушие, смогло его принудить что-то ощущать. Прислушавшись к собственному сердцебиению, Вакатоши отметил, что оно было учащённым, не из-за матча с Карасуно, закончившегося неудачей, а из-за прижимающейся к нему неуверенной однокласснице, которая была неподвижна, вероятно, в ожидании его реакции.       Ушиджима круто повернулся, обхватив её обеими руками за плечи. Она недоумённо смотрела в его глаза своим проницательным взором, несколько пристыженно и наивно, чуть прикусывая от волнения нижнюю губу. Они молча смотрели друг на друга, осознавая, что происходит что-то, что может изменить текущее положение. Но оба этого боялись. Каждый из них своего. Он — того, что это зайдёт слишком далеко, она — того, что совершила что-то непоправимое.       Азуми в волнении отвела взгляд, давая понять, что более её смелости ни на что не хватит. Вакатоши, ещё не оправившийся от потрясении как проигрыша, так и её дерзости, прожигал её взглядом, непонятным ему самому. В нём было что-то чувственное, страшное, выказывающее дозированное любопытство в совокупности с гневом, который он испытывал. Но его выдавали лишь глаза. Сам он был абсолютно неприступен и сдержан. Стоицизм, непоколебимая выдержка заставляли ноги Мураты подкашиваться в восторге, что этот парень смотрит так на неё. Он молчал, но его взгляд и пальцы, периодически сжимающие её плечи говорили ей о многом. — Я добиваюсь вас, Ушиджима-сан, — молчание в ответ нисколько её не озадачило, — думаю, вы заметили, — кстати заметила Азуми.       Вакатоши громко выдохнул. — Пожалуйста, дай мне шанс, — она на мгновение остановилась, — я понимаю, что ты… ты не ответишь мне взаимностью, но мне хотелось бы попытаться. Попытаться стать тебе приятелем, другом… Хоть кем-то.       Она отвела взгляд от пола, стараясь пересилить себя и продолжить. — Р-р-разреши мне нарисовать тебя в неформальной обстановке, — Азуми попыталась дотянуться до его лба, откидывая прядь, — ты необыкновенно красивый, Вакатоши-кун.       Казалось, у него спёрло дыхание. Он смотрел на неё, по-доброму улыбающуюся ему, откровенную и смелую — он бы никогда так не смог. — Только если рисунок останется у меня.       Азуми в неверии быстро кивнула, улыбаясь ещё шире. Вакатоши отпустил её плечи, и она, немного попятившись, перекинула сумку через левое плечо и ретировалась. — Спасибо, — её экзальтированное состояние он не мог понять, — б-б-большое спасибо! Она кидала слова на ходу. Сбегала от него. У выхода из зала она обернулась и помахала ему рукой. По привычке поправив очки и оглянувшись на Вакатоши ещё раз, она улыбнулась, видя, как он смотрит на неё.       Мурата вспыхнула и спешно покинула зал, не веря собственной безрассудности, повторяя себе под нос что-то вроде «я не сделала ничего такого». Она испытывала жгучий стыд за свои поступки, за откровенные приставания к асу волейбольной команды, но ничего не могла поделать. Человеческое сердце всегда было эгоистичным, и её — не исключение.       Последующая школьная неделя пролетела быстро, и Азуми казалось, что её сноровка в рисовании с посещением занятий в художественной школе, становилась более сносной. Она старалась, очень старалась, чтобы быть лучше, когда она попросит Ушиджиму о том, чтобы нарисовать его, каждый день вспоминая тот неловкий момент, когда назвала его красивым и упрашивала позволения нарисовать его где-то за пределами школы и волейбольного клуба.       Она не унывала, глядя на то, как он вновь сосредоточен лишь на тренировках, оттачивая и так совершенные приёмы игры, вероятно, совсем о ней забыв. И Мурата оттягивала тот момент, когда сможет подойти к нему, вполне осознавая, что он не поинтересуется о её просьбе. Каждый раз заговаривая с ним, Азуми пересиливала себя, но всё успокаивалась с тем, что он, Вакатоши, ни разу её не отвергал, несмотря на навязчивость, ребячество и откровенное обожание с её стороны. Она влюблялась в него сильнее, чем могла себе представить, превознося его терпение, которое на деле являлось обыкновенным безучастием.       После очередной перемены пятницы, на которой он уходил из класса, чтобы встретиться с кем-то из клуба, она остановила его, тихо произнося имя, когда он вставал из-за парты. Она говорила почти одними губами, но он услышал. Повернув к ней голову и смотря свысока, он казался особенно устрашающим и недосягаемым. — Ушиджима-сан, когда… когда я могу вас нарисовать? — она упорно смотрела ему в глаза, удивляясь собственному самообладанию, не отводя взгляда. — Я выхожу на пробежку в шесть.       Больше они не перекинулись за день ни одной фразой. Азуми отказывалась давать одноклассницам комментарии по поводу произошедшего, но алеющие щёки Мураты заставляли их мечтательно строить теории по поводу её слов. Кимико и Мизуки, более дружные с ней, считали, что это настоящее свидание, отчасти шокированные и восхищённые Азуми, хоть и побаивались капитана волейбольного клуба, а Хисако, хоть и пребывающая в их компании, с насмешкой следила за ходом их идей, часто перебрасываясь красноречивыми взглядами с Муратой, искренне не завидуя ей. Девушка определённо ей сочувствовала, хоть и испытывала что-то вроде неприязни.       Азуми, которая стала предметом повторного изучения и обсуждения одноклассников, спешно рисовала в тетради по математике наброски, пытаясь таким образом абстрагироваться от реальности, лишь изредка поднимая глаза на доску и Тендо, который смотрел на неё как-то особенно, подперев рукой щёку и хитро улыбаясь.       Мурата поправила чёлку, закрываясь от него за густым слоем волос, чтобы не смущаться от этих красноречивых взглядов. Она еле дождалась момента, когда прозвенел звонок и скромно попрощалась с приятельницами, чтобы уйти домой, сгорая от стыда и предвкушения. Он разрешил. Он позволил! И ей даже было всё равно, что он говорил о пробежке, что она начиналась в шесть утра… Азуми просто была счастлива. Вакатоши действительно был удивительным человеком. По крайней мере, не менее удивительным, чем Мурата.       Она весь вечер усердно готовилась, собирая всё, что только могло ей пригодиться наиболее компактно, не забыв про термос с чаем и печенье, которое внезапно решила испечь. Она сияла от удовольствия, предвкушая событие, заранее получив пару наставлений от учителя. Сегодня она покрепче сжала его футболку, ещё эфемерно отдающую его запахом и заснула, с улыбкой повторяя его имя.       Утро встретило её трелью будильника, непривычно звеневшего в пять утра. Она спешно выключила его, стараясь не разбудить родителей и занялась утренним туалетом. Азуми понимала, что помимо того, что придётся уложить волосы в маленький, неаккуратный хвост, нужно ещё добраться до дома Вакатоши. Выпив кружку обжигающего нёбо кофе, Мурата заторопилась, стараясь надевать наиболее практичную одежду.       Футболки, имеющиеся в её гардеробе, не имели спортивны вид и сковывали движение, поэтому впопыхах Азуми надела ту, которую украла у Вакатоши, в которой было бежать, вероятно, удобнее, чем в её милых кофточках, стараясь прикрыть её, объёмную и излишне свободную, своей ветровкой. Удовлетворившись хоть и посредственным результатом, девушка заторопилась к дому Вакатоши. Настроение было бодрое и вдохновенное, и она улыбнулась этой мысли, поглядывая на часы, не желая опоздать.       Азуми была пунктуальной и, подойдя к его дому, куда он запретил ей приходить, она улыбнулась этой мысли. Вакатоши не заставил себя долго ждать. Без пяти шесть он вышел к забору, оглядываясь по сторонам, будто ища именно её. И подойдя к калитке, немного скрипучей, он коротко кивнул ей и медленно побежал.       Мурата ожидала, что Вакатоши не отменит свою пробежку ради её прихоти, и коротко вздохнув, побежала, чувствуя, как трясутся её художественные инструменты, почти не переживая за печенье, зафиксированное в контейнере.       Осенняя прохлада приятно обдувала горячие от бега щёки, и Азуми, понимая, что не угонится за Вакатоши, наслаждалась этой прогулкой, закрывая глаза. И даже звуки карандашей, циркулирующих по рюкзаку, не мешали ей откровенно наслаждаться погодой. Горячее дыхание образовывало пар, выбиваясь и выдохшегося организма Азуми, которая видела Вакатоши, стоящего где-то вдалеке. Она уже не бежала, а плелась к нему, ощущая бешеный ритм сердца. Всё-таки бег никогда не был её фаворитом среди увлечений. Она мало вспотела, но чувствовала некоторое напряжение в ногах, желая отдохнуть. — Я урезал пробежку на сорок минут. — Может, в парк? — Азуми смотрела на Вакатоши, стараясь привести сбившееся дыхание в норму.       Он коротко кивнул, стараясь не прибавлять темп, чтобы идти с ней на равных. Ушиджима в который раз немного удивлялся её натуре. Он думал, скорее даже надеялся, что она не придёт. И всё же её фигура, стоящая около его дома, приводила его в некоторое смятение, и сердце вновь билось чаще. Он был ей нужен. Не его талант, достижения или слава — ей нужен был он. Из-за этого в шесть утра не бегут с рюкзаками, чтобы нарисовать кого-то. И его сердце таяло под этими действиями. Не это ли называют романтикой? Вакатоши мало задумывался о чём-то подобным, но всё же решил, что это чертовски приятно. И он заведомо искал её взглядом, противореча собственным утверждениям.       Он бежал в несколько раз медленнее, считаясь с её скоростью и выносливостью и ждал её, когда решил, что она больше не выдержит. Вакатоши был терпелив, потому что она считалась с ним. Он знал некоторые женские повадки и думал, что не каждая поступит так, как Азуми, не предъявляя претензий и молча. Он не мог сказать ей что-то хорошее, улыбнуться или обнять. Вакатоши не умел быть милым. Но он старался, сам не понимая, почему. Ушиджима часто анализировал себя, свои действия и чувства, которых, впрочем, было немного. И он не побоялся признаться, что она что-то для него значит. Иначе он бы не урезал ради неё пробежку и не дал бы ей шанс — на что именно он и сам не знал.       Она улыбалась ему искренне и очень светло, что, казалось, сердце замирало, и хотелось ответить ей, ничего не говорила и внимала его действиям. — Может, присядем? — дойдя до парка в молчании, Азуми решила завести диалог, — я так давно не сидела на траве. Вы не боитесь испачкаться?       Вакатоши ответил отрицательно, и она, мило подпрыгивая, побежала к дубу, под которым, как ей казалось, было самое идеальное место. Немного оторвавшись от него, она ждала его и только после того, как он подошёл, уселась на мягкую траву, которая уже достаточно отдавала холодом. Ушиджима сел рядом с ней. — М-м-можно я всегда буду обращаться на «ты»? — откровенно смотрела Азуми, привлекая его внимание. — Можно, — и она вновь улыбнулась ему. — Мне так нравится, когда ты на меня смотришь, — Азуми отвернулась от него, пытаясь скрыть румянец на щеках, — не поворачивайся, пожалуйста, я постараюсь тебя не задерживать.       И она достала альбом с простыми карандашами разной жёсткости и вытащила термос. — Будешь? Тебе, наверное, стоит попить после бега, — протягивая ему термос и контейнер, предположила Азуми.       И несмотря на то, что он пил горячий чай, заедая печеньем, она начала рисовать, прорисовывая сначала позу, как и учили в художественной школе. Потом, когда она перешла к прорисовке деталей, Азуми часто поднимала на него взгляд, чувствуя, как его — прожигает её насквозь. Он изучал движения её кистей, как плавно передвигается по рисунку карандаш, как сосредоточенно Мурата поджимает губу и смотрит на него.       Когда их взгляды сталкивались, она заправляла прядку, выпадавшую из хвостика, обратно, и не думая об алеющих щеках, возвращалась к рисованию. Его черты она буквально знала наизусть — второй альбом уже более, чем наполовину, был заполнен рисунками. Она желала, чтобы хоть этот остался у неё. Азуми даже радовалась, что рисунки остаются у него, что хоть что-то напоминает ему о ней.       В этот раз труднее всего ей давался взгляд: он не был безучастным или направленным на кого-то другого, Ушиджима смотрел прямо на Азуми, и в глубине его взгляда ей хотелось раствориться. Мурата осознала одно — если он будет смотреть на неё так, как сейчас — она готова каждый день выходить с ним на пробежку.       И всё же ей удалось это передать — каким-то неведомым для неё образом она чувствовала, что он ощущает. Будь то лёгкое раздражение или любопытство, гнев или радость — она видела это в его мимике и положении бровей, резкости движений и взгляде, сама не представляя, почему.       Она скромно закончила рисунок, протягивая ему альбом и пододвигаясь ближе. Ушиджима посмотрел на рисунок и, как ей показалось, искренне улыбнулся. Двойственное положение давало о себе знать: она, стоя на коленях, была прямо перед ним, разглядывающим в расслабленной позе собственный портрет. — Ты хорошо рисуешь, Азуми-чан, — он впервые назвал её по имени, рассматривая детальный рисунок.       Она кротко ему улыбнулась, рассматривая черты его лица вблизи, чего раньше ей сделать не удавалось. — Можно? — протягивая к его лицу руку, спросила Азуми, замечая крошки в уголке рта.       Аккуратно убрав печенье, она провела большим пальцем по его губе, заставляя смущаться обоих. Интимность момента не ускользнула от обоих, и, казалось, по какой-то невероятной случайности, они приблизились друг к другу. Горячее дыхание опалило губы Азуми и она целомудренно поцеловала губы Ушиджимы. Оба они целовались неумело, но очень чувственно и влажно, и ресницы Мураты трепетали, а рука, зарывшаяся в волосах Вакатоши, смело гладила его волосы.       Оторвавшись друг от друга, они не могли ничего проговорить. Азуми смотрела на покрасневшие от поцелуя губы Вакатоши, ощущая, как краска вновь приливает к её лицу, а Ушиджима изучал черты её лица, глядя на влажный рот и красные щёки. — Мне надо на тренировку, — констатировал он.       И Азуми, ничего не сказав, поднялась, забирая пустой контейнер и специально допивая чай, потому что говорить особенно не хотелось. Она не понимала, к чему именно приведёт это безрассудство, и аккуратно выдернув из альбома лист, протянула ему. — Я обещала, — и он взял его, чуть притрагиваясь к её руке.       Азуми не отдёрнула руку, но всё же не представляла, как сложатся дальше их отношения. Отношения. Это слово заставило смутиться её ещё больше. — Спасибо, — заговорил он более ровно, чем обычно, — ты хорошо готовишь.       Всё существо Азуми чувствовало это тепло от его слов, и ей хотелось прижаться к нему, вновь ощутить жар его тела, как в зале академии, сказать ему множество приятных слов или взять за руку. — Я-я-я могу ещё, если хочешь, — она поправила очки, явно волнуясь, — в понедельник.       Он коротко кивнул, дойдя с ней до перекрёстка, где был поворот к школе. Неловко попрощавшись, он побежал к школе, чувствуя, как Азуми провожает его взглядом до того момента, как он скрылся из вида.