Мацерация

Ему хотелось бы иметь кого-то, кто будет его слушать и не перебивать, не ждать отчаянно своей очереди заговорить и не закатывать глаза, не советовать просто наслаждаться жизнью, пока молодой, не дразнить его «юношеским максимализмом», как мама. Он не чувствует себя здоровым и счастливым, и это факт, даже если вина и вправду на юношеском максимализме. Даже если. Челюсти Гарри сильно сжимаются. Ему нравится пересматривать бойцовский клуб и читать про тульповодство¹, спать до обеда и подолгу сидеть неподвижно – слиться со вселенной, стать мицелием. Он бы хотел иметь друга, которому это всё тоже нравилось бы. Он бы хотел создать тульпу, которой это всё тоже нравилось бы. Гарри плывёт по течению и улавливает колебание каждой квантовой струны² мироздания, он зрит на сотни километров вперёд. Ему по жизни так скучно, нестерпимо уныло и горестно, оттого что смысла в себе он увидеть не может. Гарри кажется, что горизонты надломились – Эйфелева башня в двух шагах от Биг-Бена.

×

Том знает, что Вальбурга у него за спиной называет его фригидным, импотентом, гермафродитом, но что-то высказывать ей за это не видит смысла – пока она полезна. Она ему не нравится. Зато ей нравится её троюродный брат и нарушать законы, и в случае чего Том сможет использовать это против неё. Он поднимает в воздух ладонь и думает, что сможет коснуться солнца. «Будь мужиком», — говорит Тому отец, и потому он отрастил волосы до лопаток, — «а то походка у тебя, как у выебанной в жопу портовой шлюхи», — и потому Том ходит как обычно. Пот у него по вискам течёт градом. Вальбурга ему никто, и Орион тоже. Как и все остальные. Раньше ему хотелось иметь кого-то, кто принимал бы его целиком и не взирая на внешность – потому что несмотря на все старания, он всё ещё ужасно красив и выглядит дерзостно мужественным. Со временем Том понял, что намного проще быть одному. Он вполне способен сам себя делом занять. Слиться с землёй, стать мицелием, кормить своим телом ворон и лисят в лесу – такую участь он бы хотел принять, но надеется, что трансгуманисты найдут рецепт бессмертия раньше, чем он умрёт. Том заполнен до краёв, пресытился презрением к большим компаниям и субкультурам – не понимает, зачем это нужно, ведь быть частью толпы значит подавлять свою самость. «Будь мужиком», — звучит у Тома в голове днями и ночами. Стать «мужиком» для него – самый страшный кошмар. И если его отец – эталон мужика, то мир прогнил до самых корней, Том в этом уверен. Иногда, как сейчас, он чувствует себя бессмертным, бесплотным духом, что будет существовать вечно с приросшей ко рту тягучей улыбкой и зрачками размером с луну.

×

У Тома грандиозные планы на жизнь, и он во всём достигнет успеха, это точно. Волосы ещё отросли и вьются у концов, а сам Том не хочет даже пытаться встать, ему до чёртиков хорошо сидится в эту минуту, на этом месте – настолько, что вырываются стоны. Вокруг духота клубится, дым из другой комнаты ластится из-под двери. Вместе с дымом в какой-то момент возникает и невысокий парень. — Привет, мадонна, — сжатые челюсти и бешеные глаза, а Том едва смог поднять на него взгляд. — Чего грустишь? Что за ирония: Тому до достижения дзена не хватало только кого-то, кто примет его за девушку, а также чьего-то голоса, льющего ему в уши бесполезные потоки сознания, и потому он отвечает беззлобно: — Не грущу. — Ну как же, сидишь в темноте, в тишине, все на кухне сейчас, а тут так прокурено, и ты тут, в тишине, в темноте, мадонна, тебя как зовут? — Том, — шевелит он губами. — Оу, вау, извини, Господи, извини, просто у тебя волосы длинные такие, и ноги красивые, прости, а я Гарри, Гарри Поттер, — тот говорит ужасно быстро, всё на одном дыхании. — Не обижаешься? Том взглядом того изучает: слишком неподобающе чёткий на фоне комнаты, не вписывается. Забавно было бы, подойди кто на следующий день и спроси, знает ли он Гарри Поттера, а в конце концов тот оказался бы плодом пьяного воображения Тома. Гарри подплывает к нему и тянет за руку. Том уверяется, что Гарри – его альтер-эго, и отправляется на медленный танец с самим собой в темноте – Гарри вертит им как хочет, обнимает за талию и искренне желает, чтобы ему было хорошо. Гарри здесь и в таком состоянии в первый раз, ему всё в новинку, состояние изменённого сознания тоже – одинокая мадонна в душной комнате для него эфемерна. Вальбурга и Орион в кухне ему слегка неприятны, а в ванной Барти и Регулус заняты друг другом – неуютно среди малознакомых лиц. Как это ново – не терпеть из вежливости. Сквозь чистую эйфорию Гарри узнаёт свои эмоции как никогда чётко – прежде не мог признаваться себе так легко в том, что он, как и все, лишь человек, и имеет право испытывать неприязнь. А Том ему кажется материальной тульпой и отторжения не вызывает. — Том, — призывает и завлекает Гарри, — Том-Том-Том. Вместе они освобождены от темноты и тишины. Гарри никогда раньше не желал касаться кого-то так сильно, словно всю жизнь до этого жил с сенсóрной депривацией, но сейчас его руки – проводники между внутренним и внешним, подушечки пальцев отзываются на шевеление атомов и вибрации суперструн, с Томом он обменивается першением в дистальных фалангах: в ожидании проникновения молекул из одной ладони в другую. Гарри исчезает, сверкнув напоследок тревогой на красивом лице; растормошил Тома и бросил, но тому теперь ничего не мешает пойти доставать Регулуса из ванной.

×

Громада школы давит на восприятие – слишком тесная и большая – но Гарри не чахнет; его, как Вальбургу, не лихорадит. Барти заботлив: предлагает шоколад и спрашивает о самочувствии. Регулус больше молчит и не улыбается, пока Вальбурга в привычно вызывающем платье фотографирует их вчетвером в зеркале. Регулус улыбается, только когда смотрит на Барти. — А Том где? — Импотент который? — посмеивается Вальбурга. — Пытается передёрнуть в каком-нибудь туалете, что ещё он может делать? Они, кажется, говорят про разных людей, но уточнять не хочется; для этой девушки не имеет значения, кого поливать грязью. Гарри из всей компании не тошнит только от Барти.

×

Том покупает удовольствие, но спокойствие разума купить невозможно.

×

Гарри приходит в квартиру Ориона ещё раза два – там его уже ждёт рассыпчатая эйфория на куске зеркала Гезелла³ – но лучше бы ждал эфемерный дух с длинными волосами. Потребность извиниться за то, как он себя чувствует, не проходит. Невозможно перестать цепляться за несуществующий образ – в самом деле, всё, что они делали – витали в нетрезвом танце по комнате. Но Гарри бы хотел узнать, не было ли это галлюцинацией. Том не обрушивает своё присутствие на квартиру Ориона.

×

Деньги неумолимо заканчиваются, и Том начинает думать, не продать ли ему свои волосы. А отец скорее заморит голодом их обоих, чем приостановит занятия по борьбе, на которые заставляет Тома ходить трижды в неделю. Его спина прижата к стене. Сложно дышать. Как же он это всё ненавидит. Словно со слов неясно, насколько он бездарен и жалостен, Риддл-старший каждый раз приходит лично убедиться, что его сын не может дать отпор, собственными глазами увидеть, как сына доводят до злых больных слёз. Друг отца работает здесь, поэтому Тому никогда не удаётся прогуливать. Уложат на землю и вдавят лицом в пол – в ушах звенит «Будь мужиком!» – перед глазами Вальбурга называет его неполноценным и тут же просит списать. Том уже морально настроен встать и уйти – поступить, наконец, как мужик – но ему в затылок давят и давят, он хочет встать и не может. Переносицу печёт и будто огнём прожигает. Риддл-старший потом хлопает дверцей машины и выплёвывает слова: — Поехали домой. — Да иди ты нахуй, — у Тома до сих пор ком в горле, — я не вернусь домой. Отец не смеётся – он хрипит и давится сигаретным дымом – едет домой один, но ужин закажет, несомненно, на двоих. Но Том делает всё ему наперекор. На сердце что-то давит неимоверно, тяжестью этой его прижимает к земле, но на этот раз не лицом вниз – Том опускается на мокрые ступеньки спортивного комплекса и прячет лицо в ладонях. Отец, наверное, думает, что преподал ему урок, что он сейчас пешком идёт домой под дождём. Что ему делать? Даже за мобильный интернет платить нечем. Время переваливает за полночь, и небо становится иссиня-чёрным, Том поздравляет себя с днём рождения и пишет Регулусу обычную смс.

×

Регулус не беспризорник, он хороший человек, но родители не одобрили бы в доме никого постороннего, кроме Барти. А дверь квартиры Ориона для него всегда открыта. Лили Поттер уверена, что сын на ночёвке у главного отличника школы, и они помогают друг другу с уроками – Гарри каждый час отправляет ей заготовленные ранее фото. На самом деле он внимает и постигает, как на ту самую душную комнату обрушивается присутствие Тома – мокрого, грязного и с лицом заплаканным – с запятнанной нимфой ни Вальбурга, ни Орион не разговаривают, а Регулус с Барти вообще по домам разъехались. Гарри не ожидал другого, ведь Тома не существует. Он звал того мысленно, воскрешал образ в сознании – и вот, явился. Гарри платит за свою долю размазанного по зеркалу праздничного настроения, и зовёт Тома торжествовать на кухню. Тот блаженно мурлычет на выдохе: — Спой мне панихиду в честь дня рождения. Том указывает ему на умбру, полутень и антумбру на чёрном силуэте светильника, а Гарри кажется вдруг, что даже его воображение не смогло бы создать столь совершенную тульпу – чужие разум и тело его будоражат и сотрясают незыблемость душевного равновесия. Он хочет дотронуться и извиниться за то, как себя чувствует.

×

Наутро голос Гарри зазывает Тома, кличет по имени, и что ему остаётся, кроме как следовать? Ужасно. Гарри весь чистый, в выглаженной рубашке, простым смертным даже стоять рядом с ним должно быть стыдно, но вопреки этому тот до Тома дотрагивается осторожно, словно не верит в его материальность, смотрит без жалости и отвращения. Никто из квартиры не выгоняет, и потому Том остаётся здесь один в новогоднюю ночь. Остальные празднуют с семьями. В порыве он вылизывает дочиста зеркало Гезелла. Скучает по Гарри, лёжа одетым в ванной; есть нечего, и телефон разряжен – не так он представлял себе этот праздник – мокрая одежда на холодном кафеле, а Том, кажется, близок к смерти от теплового удара, хотя и зубом на зуб не попадает.