Дым

— Ты курить собираешься? Тим уверен, что Джон это спрашивает только затем, чтобы случайно не остаться тут с ним, чтобы отправиться в совершенно противоположную от Тима сторону, не забыв прихватить свою чёртову гитару, поэтому он отвечает, и отвечает утвердительно. Джон остаётся с ним, не забывая играть на своей чёртовой гитаре, но это всего три минуты, и потерпеть вполне можно. Хотя терпение его уже на исходе, потому что он уже не помнит, когда в последний раз курил в тишине и в одиночестве. Вообще-то, это довольно сложно, пребывать среди людей, которые, чёрт бы их всех побрал, не курят, и морщатся даже от одного вида сигаретной пачки, или от того, что он стоит с ними рядом, и смеет пахнуть всякой гадостью. Это довольно сложно — поймать свободный момент, и отойти куда-нибудь в сторону, достаточно далеко, чтобы никто не наморщился до лицевой судороги, и не пострадал от пассивного курения, или ещё какой-нибудь глупости. Джон не курит, однако, кажется, не страдает. У Тима такое впечатление, что дым теперь имеет звук, и звучит он точно как ёбаная гитара Джона. И ему интересно, почему. Поэтому, спустя ещё несколько перекуров со звуком гитары Джона, он задает ему вопрос. — Слушай, некурящим людям ведь неприятен запах дыма? Ещё как неприятен, он в курсе, ему достаточно лет, и его привычке тоже вполне достаточно, скорее всего, она уже отпраздновала совершеннолетие. — Наверное, — пожимает плечами Джон. — А что? «Наверное». — А тебе? Джон смотрит на него с таким видом, как будто он приехал из глухой африканской деревни, и не понимает никакого языка, кроме языка своего племени, хотя, скорее всего, эта деревня находилась даже не в Солнечной системе. — Приём? Сколько пальцев я показываю? — Два? — мирно предполагает Джон, следя за зажжённой сигаретой в упомянутых пальцах, как умирающий за летающей по комнате мухой. — На вопрос ответишь? — Мне кажется, я его не чувствую, — пожимает он плечами, и слегка отворачивается. Он ни на секунду не переставал играть. Тим думает, что Джону требуется медицинская помощь, и совсем не по части обоняния, но она ему требуется уже очень давно, и Тим совсем не психиатр, и вообще не врач, чтобы мешать кому-то быть ебанутым на всю свою лохматую башку. Он тоже не образец психического здоровья. Таким образом, дым продолжает иметь звук, и это вовсе не так уж раздражает, да и вообще эмоции Тима по этому поводу не слишком определённые, и точно не особенно-то выраженные. Пока не происходит некоторое развитие ситуации, которое развитием назвать сложно, потому что происходит оно медленно и постепенно, а когда до Тима это доходит, кажется, уже входит в некоторую норму. Ну, если можно считать нормой то, что некурящий человек напоминает курящему, что он что-то давно не курил, и спрашивает, не собирается ли он это сделать. — Ты, случаем, не варан? — интересуется Тим тогда, когда до него это доходит. — Нет… А что, я успел покрыться чешуёй? — Джон хихикает, и явно даже не собирается думать, о чём это таком его спросили. Спросили, не является ли он гигантской ящерицей, он ответил, что не является, и даже полюбопытствовал, из чего возникли такие предположения, что ещё нужно-то. — Вараны кусают жертву, впрыскивая ей яд, но яд у них медленный и слабый, и потому они таскаются потом за жертвой, ожидая, когда яд подействует. — Каналы о животных в отелях — самое ужасное зло в мире, после звукорежиссёров. — Не исключено. Но что меня на самом деле интересует, так это то, желаешь ли ты моей скорейшей смерти. — Не-а… — И об этом Джон тоже думать не собирается. Мало ли зачем его спрашивают обо всякой хуйне. У него есть гитара и абсолютно никаких обязанностей в ближайшее время, остальное значения не имеет. — Тогда почему, блядь, ты меня всё время курить выгоняешь? — А… — Джон всё-таки задумывается, однако предмет его размышлений покрыт туманом. — Но ты же и так куришь. Вроде бы, даже довольно… много? Утверждение явно поставлено под сомнение собственным же автором, так что Тим говорит ещё одну вещь, и тут же понимает, что попал с ней в самую точку. — Выглядит так, как будто тебе хотелось бы, чтобы я курил гораздо больше. Раз в пятьдесят. Чтобы я вообще сигарету изо рта не вынимал. В том числе, когда сплю или ем. Вот что он говорит. Джон перестаёт играть. И в его лице мелькает что-то похожее на выражение морды собаки, пойманной за поеданием любимых хозяйских ботинок. И ещё он говорит «извини» совершенно неподходящим этому слову тоном, и немного отворачивается, но никуда, блядь, не уходит, а Тим зажигает новую сигарету, и прислоняется плечом к стене, разглядывая Джона и пытаясь сообразить, что это тут такое всё-таки происходит. Сомнений в том, что что-то происходит, у него практически не остаётся — не считая гарантированной погрешности, которую следует оставлять абсолютно на всё, кроме математических аксиом. — Тебе нравится смотреть, — произносит Скольд самое вероятное на его взгляд объяснение, и оно моментально становится аксиомой, не исключено, что даже математической. — Ага, — отвечает Джон, снова начиная что-то играть, и снова утыкаясь взглядом в пальцы Тима, между которыми зажата тлеющая белая трубочка. — В смысле, эээ… эротически нравится? Джон отвлекается от пальцев, и смеривает его взглядом, словно оценщик с крутого аукциона сомнительную вещь. — Возможно, — говорит он наконец, и кокетливо улыбается. Скольд готов поставить десятку на то, что осознал он это вот прямо только что. — Ну и нахуя ты тогда дрочишь гитару? Можно, — он наклоняется ближе, выдыхая дым практически Джону в ухо. — Можно дрочить что-нибудь другое. — Хм… Действительно можно? — Ну, у меня возражений никаких… С точки зрения Джона, Тим флиртует довольно забавно. С точки зрения Джона, это было бы вполне интересно, если бы Тим ему нравился. Пока что, ему нравится исключительно то, как Тим курит — и может быть, его губы, и пальцы, но не сами по себе, а именно тогда, когда он курит. Возможно, это потому, что на другие составляющие Тима он как-то не догадался посмотреть повнимательнее… Возможно. Однако желания этим заниматься прямо сейчас он в себе не обнаруживает. Поэтому говорит вещь, от которой Тиму становится смешно. — Я соглашусь, если ты просто будешь сидеть рядом и курить, и мне можно будет тебя разглядывать столько и так, как мне надо. Тиму становится смешно, и он рискует лопнуть от этого ощущения, потому что смеяться он всё-таки не решается. Он выдавливает «ладно», и оно всё равно выходит слегка булькающим, но Джон об этом не задумывается, Джон ни о чём не задумывается, он вообще не склонен к подобным вещам, и это определённо даёт его личности некоторые преимущества. — Но не сейчас, хорошо? Тебе придётся курить ещё минимум пять штук подряд, а я всё-таки не твоя гигантская ящерица, и я совсем не желаю тебе смерти. Тим фыркает, и ничего не говорит, и они расходятся, однако немного после он проверяет на прочность пожарную сигнализацию, заперевшись с сигаретой в туалете, потому что это единственное место, куда Джон за ним не потащится — ну, возможно, потому что после их задушевной беседы он вполне мог притащить свою задницу со своей гитарой и в туалет тоже, однако, этого каким-то чудом всё-таки не случается, и сигнализация оказывается достаточно прочной, а ещё там есть зеркало. Никаких особых откровений зеркало Тиму не демонстрирует, но ему кажется, что он вполне понимает, почему возникшая ситуация возникла. Неплохо выглядит. *** Дым продолжает иметь звук, изменений в их, ну, допустим, взаимодействии никаких не наблюдается, за исключением того, что Тим знает, нахуя Джону маячить рядом с ним и дышать его дымом, и его это не особенно успокаивает — скорее нервирует, и однажды он говорит что-то нецензурное и тушит сигарету на середине, прямо о стену, и искры попадают Джону на руку, и Джон дёргается, и ничего нецензурного не говорит, просто задумчиво смотрит на Скольда и сообщает, что он мог бы прекратить играть, хотя это крайне нежелательно, но если уж это так раздражает, то… Скольда раздражает не это. — Помнишь, что я предлагал сделать… с этим, — он неопределенно разводит руками в воздухе. — С этим всем? — А? — Джон пожимает плечами, потому что он ничего не помнит, но если подумать, и — особенно — если посмотреть Тиму в глаза, то наверное он что-то припоминает, так что… — Ладно. Куда? Таким тоном, словно это о погоде или яблоках. Куда положить яблоки. Поехать ли на пикник, или будет ветер. Что-то в таком духе. — Сюда, — сообщает ему Скольд, открывая первую попавшуюся дверь, и к счастью для него там что-то вроде кладовки со всякими не особенно целыми стульями, и там никого нет и, судя по количеству пыли и паутины, не было с прошлого тысячелетия. Джон немедленно чихает, морщится, и прижимает гитару поближе к груди. — Очень романтично. Если речь идёт о паутине, особенно о паутине по соседству с ним и его гитарами, Джон вполне способен на сарказм. Ещё как. — Здесь никого нет. И пожарной сигнализации тоже. А если паутина намотается тебе на… ну, в общем, куда-нибудь, я клятвенно обещаю её убрать. Джон задумывается, представляя парочку маловероятных вариантов того, как именно Скольд собрался убирать паутину откуда-нибудь , хихикает, и шагает внутрь помещения. Помещение запирается изнутри, но так себе запирается, чисто символически, и здесь всё равно никого не было с прошлого тысячелетия. И вообще, это просто невроз, который Скольд заработал благодаря Джону и его странным фетишам, так что он всего лишь пытается исправить ситуацию. — Вот, — говорит он несколько минут спустя, которые он провёл за осмотром не особенно целых стульев, и поисками относительно целого. — Садись. И поставь куда-нибудь уже свою гитару, пожалуйста. Джон пожимает плечами и выполняет всё сказанное, даже то, что касалось гитары, чем вызывает у Скольда нервный смешок. Сам Скольд садится на пол. Опираясь спиной на угрожающую гору стульев, и всякую там паутину. И закуривает, не столько даже потому, что он здесь именно за этим, сколько от пиздец как нервирующего идиотизма ситуации. Джон расплывается в улыбке. Носки их обуви почти соприкасаются. Дым мешается с пылью, в полутёмной комнате выглядит исключительно завораживающе, вероятно, даже возбуждающе, скорее всего, так оно и есть. Джон думает, что именно могли бы чувствовать сигареты, оказывающиеся во рту Тима, если бы они вообще могли что-то чувствовать, и ему нравится об этом думать, его это… развлекает. Не совсем в нужном смысле, но что мешает… хм… попробовать? — Можешь… Не дёргаться, и помедленнее? Тим пожимает плечами и искренне пытается прекратить дёргаться. Сигарета кончается как-то слишком быстро. Он закуривает новую, намеренно замедляя привычные до автоматизма движения. Правая рука Джона ложится на его же промежность — Тим видит это краем глаза, но никак своего открытия не демонстрирует. Курить, не дёргаться, и помедленнее. Никаких других, хм, распоряжений, ему не поступало. Он прикрывает глаза, сосредотачиваясь на вредных испарениях, что происходит очень редко, потому что стало слишком привычным, просто вещь, которую нужно выполнять — и скорее всего на бегу --минимум удовольствия, максимум эффективности. Здесь нужно совершенно противоположное, и он откуда-то это знает. Возможно, он пытается, ну, соблазнять Джона, хотя неизвестно, зачем ему это, зачем это кому-либо вообще, но возможно он всё-таки пытается. Возможно, это довольно заметно. Джон думает, что так это выглядит ещё более занимательно. Всё то же самое, плюс возможность рассмотреть детали, возможность увидеть, как едва заметно сминается фильтр после каждой затяжки, как Тим облизывает нижнюю губу самым кончиком языка после каждого выдоха, перед тем как снова пропитать фильтр очередной невидимой к сожалению порцией слюны, как дым вытекает из его рта, словно слишком лёгкая жидкость, и расползается в воздухе, смешиваясь с ним, растворяясь в нём, образуя этот самый воздух, которым дышат они оба. Это точно возбуждает. Джон предпочёл бы играть, играть прямо сейчас, это ощущение превращается во вдохновение слишком просто. Или что-нибудь… Он делает то, что ему сказали. — Тим… Едва слышно, может быть, он и надеялся, что его не услышат. — М? Тим знает, что там происходит, и уговаривает себя, что не хочет этого видеть. — Можешь смотреть, если хочешь. Договора о том, что кому-то нельзя на что-то смотреть не было. С чего ты взял, что я хочу? Он хочет. В данный момент, больше всего на свете, потому что это третья или четвёртая сигарета подряд, так что курить ему уже не особенно хочется, а ещё у него есть уши, и звук расстёгиваемой молнии он вряд ли бы с чем-то спутал, так что он действительно неплохо осведомлён о том, что там происходит, и ему хочется посмотреть. Он не смотрит до тех пор, пока Джон не говорит кое-что ещё — и его левая нога немного дёргается, и Тим немедленно об этом узнаёт, потому что носки их обуви соприкасаются до сих пор. — Дотронься… если не хочешь смотреть, — о, и это звучит обиженно, но Джон как будто смиряется с тем, что смотреть здесь нужно только ему. — Как угодно дотронься. И… не прекращай. Скольд ухмыляется, и открывает глаза. И смотрит не туда, куда можно было бы ожидать, а ровно Джону в глаза, и закуривает очередную. Он уже почти не затягивается, просто иногда прикасается к фильтру губами, и поворачивает в пальцах, и смотрит Джону в глаза. — Я хочу смотреть. И дотронуться. Но я здесь не за этим, не так ли? Я здесь затем, чтобы задохнуться, и знаешь… — он прерывается, чтобы стряхнуть пепел. — Знаешь, мне даже это нравится. Интересно. Короткие, эфемерные затяжки через каждые два слова, совершенно охуевшие глаза Джона, увеличившиеся, кажется, раза в два, его же закушенная нижняя губа. Скольд фыркает и оставляет сигарету тлеть между зубами, после чего резко и неожиданно встаёт, вцепляясь Джону в свободное запястье. Тлеющий уголёк оказывается почти у кончика его носа, Тим продолжает смотреть только ему в глаза, и этого хватает. Этого действительно хватает. Джон дёргается и зажмуривается, и дёргается ещё несколько раз, и затихает. Тим щелчком отправляет незатушенный окурок куда-то за горы не особенно целых стульев, и обнимает Джона, и прижимается к его лбу губами, болящими от никотина, и что-там-ещё-в-этих-чёртовых-сигаретах. Ему тоже вполне достаточно.