I
4 ноября 2020 г., 12:54
Паренёк, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу, стоял на пороге церкви. Духи, изображённые на фресках и иконах, опустили на него свои взгляды. Они просили о тишине. На губах юноши расцветала улыбка, ему нравился этот опустошающий покой. Ветер растрепал розовые волосы, холодным касанием погладил мальчишку по голове, унося вслед за собой тревожащие мысли. Он и сам уже давно готов был отпустить их. Но стоило представить, как мимо проходят ничего незамечающие люди, как их загоревшиеся глаза слепнут от мириад звёзд, сплетённых в кольцо над макушкой юноши, как сдержанные улыбки проносятся мимо, а холодные прикосновения рассыпаются серебряной росой. Его никто не увидит, как бы он ни пытался привлечь внимание. Его тело, сотканное из облаков и частичек солнечного света, останется в тени человеческого неведения. А мелодичный шёпот лишь пустит круги по святой воде и растает в каплях дождя, которым небо, будто в насмешку, сыграет Баха на золотистой крыше церкви, намочит его пушистые крылья, обращая перья в холодные лезвия.
— Доппио? — служение закончилось, зал опустел. Священник вышел на улицу, остановил взгляд на сияющем, словно сами звёзды, силуэте, и медленно поднял его вверх, вслед за прозрачными лучами, что связывали само небо с серебристым нимбом над головой юного ангела. — Мальчик мой, не стой на пороге, проходи.
Он встретил его добродушной улыбкой, после скрываясь в прохладе каменных стен, от которых отразился его тихий, хрипловатый голос.
Доппио последовал за ним, мягко шагая по холодном полу. С его крыльев срывались холодные капли, они разбивались об узоры, вычерченные вдоль каменных плит, и хрустальными осколками впивались в кремовую кожу юноши.
— Мне сказали, чтобы я нашёл… необычную душу, — сомневаясь в собственных словах начал ангел, замирая в центре зала. Он невольно запрокинул голову, уставился на потолок, откуда на него сыпался взгляд мертвецов. У каждого из них была своя история. Но о своём прошлом Доппио не знал ничего. Уголки его губ дрогнули. Наверное, всё это было не важно. Ангел опустил взгляд на священника и отстранённо улыбнулся, игнорируя холодеющие от здешней атмосферы конечности. — Душу проклятого.
— Каждая душа необычна, Доппио, — священник тихо рассмеялся, смех его походил на скрип оконных створен, и благосклонно склонил голову. Он накрыл холодные ладони юноши своими, совершенно далёкими от идеала, грубыми, шероховатыми, но наполненные человеческим теплом. Он приподнял уголки губ во всепрощающей улыбке, будто отец, прощающийся со своим чадом.
Мальчишка вздрогнул от его слов и опустил виноватый взгляд на свои, покрытые серой пылью, стопы. Вот почему ему не место здесь — рядом со святыми.
— Тшш, — мужчина перешёл на шёпот, чтобы не тревожить саднящее горло. — Не вини себя. Ещё многому предстоит научиться, тебя обязательно примут, Доппио. Уже приняли, ведь ты единственный посланник на землю с таким обширным списком полномочий. — служитель церкви заглянул в переливающиеся кварцевым сиянием глаза напротив. он не лгал, от чего на давно небьющемся сердце становилось спокойнее. — Лучше скажи, Доппио, тебя связали с душой проклятого?
Ещё одна капля звонко разбилась о каменный пол, на этот раз хрусталём осколков задевая чувства ангела.
Ему не доверяли, он был лишним даже среди своих.
Святой отец заметил изменения в его детском лице, в его глазах, куда залегла тень от скрывших солнце облаков по ту сторону витиеватых фресок.
— Знаешь, мой мальчик, — всё также добродушно, с нотами поучения и абсолютного доверия, заговорил священник. — Вряд-ли кому-то ещё под силу защитить привязанного к земле проклятого. Ты единственный, кто свободен настолько из всех себеподобных.
***
Следовать зову своего сердца — слишком очевидно и слишком наивно. Но Доппио продолжал идти неизвестно куда, кутаясь в собственные крылья из-за подступающей с приближением вечера прохлады. Перед его глазами сменялись горы, леса, поля, реки — они сливались, засыпали под упавшими с небес облаками и таяли в лавандовом тумане. Ангел, кажется, шёл к собственному забвению, пока лучи заходящего солнца, отразившиеся на окровавленной воде, не ослепили его. Оно испугало юношу, чьи глаза были подсвечены совершенно иным солнцем, вылитом из золота и человеческих улыбок. — Разве я… всё ещё на земле? — песок под его ногами хрустел, будто раскрошенное стекло, а волны, вылизывающие иглы торчащих скал, пели об отчаянии последним воем и разбивались в редких порывах ветра о каменную гладь. Брызги окрапили личико ангела, его веснушки окрасились кровавой медью. Доппио продолжал смотреть на солнце, безжалостно прожигающее глаза. Его губы разомкнулись в немом вопросе, а ресницы дрогнули, будто крылья бабочки на последнем вдохе, которую зажали меж страниц старой книжки. Одно только малиновое небо и сияющая в нём покровительница Венера утешали юношу. Доппио никогда не находился в настолько угнетающем месте. — Опоздал. Ангел вздрогнул и чуть было не упал наземь, на стеклянный песок. Он резко развернулся спиной к солнцу, а вслед за ним, в лёгком танце, свились над головой звёздные рукава — нимб едва качнулся, пуская по розовым локонам отблески северного сияния. Доппио никак не мог найти источник звука, голоса, что прозвучал, казалось бы, только в его голове. Тихого и такого же разбитого, как… бледные, зелёные глаза, в которых Доппио увидел собственное отражение. Его сердце, остановленное бессмертием, пропустило удар, кожу щёк обожгли кварцевые слёзы, пропитанные сиянием волос цвета покрытых льдом роз. Таких же безжизненных, как и он сам. Ангел опустился на песок, рядом с окровавленным телом, запустил пальцы в путы малиновых, почти кровавых в голодной ухмылке заката, волос. Его колени оцарапали раздробленные ракушки, тут же обратившиеся перламутровым прахом, что окрасил кремовую кожу юноши. Всё в этом месте было таким жестоким к нему — Доппио, но таким благосклонным к холодному телу мужчины, чьё лицо целовали брызги волн, чью кровь жадно глотал бронзовый песок, чей последний вздох печально подхватывал ветер, реквиемом напевая приветствие проклятой души. Доппио нашёл того, кого искал. Ангел невольно закрыл глаза. Сколько бы смертей он ни повидал на земле, эту Доппио прочувствовал на собственной бестелесной душе. Поникшие крылья накрыли чужое тело, пряча колотые раны от искажённого болью детского лица, от солнечных глаз, которые щипали неогранённые хрустальные слёзы. Юноша опустил ладонь на грудь человека, не ожидая услышать биения сердца, но наивно веря, что ошибся. — Я… взаправду опоздал, — грустно улыбнулся мальчишка, чувствуя, как уголки губ болезненно впиваются в его пухлые щёчки. Доппио склонился над лицом незнакомца, желая оставить на его коже поцелуй ангела, желая спасти хотя бы его душу. Как вдруг понял, что чужой раздробленный взгляд устремлён именно на него, что слова, брошенные на последнем дыхании предназначались тоже ему — Доппио. Вдруг он почувствовал знакомое холодное прикосновение. Будто до него дотронулось собственное отражение. Ангел перевёл взгляд на свою ладонь, которую спрятала чужая, бледная настолько, что просвечивалась паутина вен. — Почему я до сих пор… здесь? — этот шёпот напоминал Доппио о чёрных тучах, что медленно ползли по небу и впитывали солнечный свет, напоминал о шипении затухающего огня и шелесте золотых листьев, рассыпающихся под ногами прохожих. — Ты и есть смерть? Моя окончательная… смерть? Фиолетовые губы мужчины исказились в кривой улыбке, веки медленно накрыли его глаза. Мальчик не понимал происходящего, не понимал чужих слов, не понимал, что время вокруг будто бы замерло. В голове больше не осталось места насущным мыслям об ангелах, которые использовали его и чуть что посылали на землю, потому что сами не желали возиться с человеческими сознаниями. Только хриплый голос, сливающийся с трепетом перебираемых ветром перьев в крыльях Доппио. — Что дальше? Рай? — мертвец рассмеялся, юноша ощутил, как под его ладонью дрожат чужие рёбра, как они впиваются в беззащитное сердце и скрипят, словно идущий ко дну корабль. — Нет… разве что ад. Доппио страшно. Чуждое небо давило на него, голодное солнце оставляло ожоги на коже. Ему хотелось упасть рядом с холодным телом, хотелось разорвать ангельские одеяния и расцарапать бока об осколки земли. Хотелось смотреть в разбитые глаза напротив и засыпать под голос единственного обитателя этого проклятого места. Но, воздержавшись от порыва внезапно проснувшихся чувств, ангел склонился над лицом покойника, разукрасил его кожу осыпавшейся с нимба звёздной пыльцой и оставил на холодных губах поцелуй, собственные перепачкав в вязкой крови, отливающей золотом в лучах солнца. Доппио не знал собственной смерти. До того, как она не поцеловала его в ответ.***
Он просидел над бездыханным телом, по ощущениям, вечность. Но на деле: не прошло и мгновения. Ангел, оказавшийся отрезанным от пространства и времени, наконец понял, чем заинтересовала небеса душа этого смертного. Раны незнакомца постепенно затягивались, их напоследок оглаживали лучи заходящего солнца, будто сшивая воедино куски мёртвой плоти, и растворялись в воде. Тело регенерировало полностью, стоило медному шару скрыться за горизонтом. В зелёных глазах отразилось северное сияние, что бликами танцевало в розовых волосах ангела. Доппио прочитал в этих глазах порывы тщетной борьбы за жизнь, присущую любому зверю жажду, обрамлённую стеклом принятия, по которому трещинами расползлось горькое отчаяние. Этот человек умер не впервые. Однако, игнорируя страдания и, ставшее утешением, одиночество, он всё ещё искал спасение, недоступный покой. Воистину, Доппио нашёл родственную душу. Обручённый с самой смертью, но упрямо жаждущий жить, человек и пустышка, сотворённая руками Бога, без чувств и эмоций, награждённая, непонятно за что, бессмертием. — Чего ты ждёшь? — шелестящий голос стал отчётливее, стал спокойнее и ровнее, как и бескрайние воды, что принялись обниматься с каменными скалами, будто извиняясь. — Неужели всего лишь пришёл помучить меня? — мужчина поднял взгляд на мерцающий нимб, щурясь от нитей серебряных лучей, что иголками впивались в уязвимую плоть. — Нет. Кроме меня здесь никого и никогда не было. Значит, ты особенный. Мой приговор? Доппио чувствовал каждую мысль человека напротив, но не мог внять ни одной. Зато он слышал мелодию, выбиваемую сердцем по грудной клетке, слышал дыхание, что теплилось в горле, откуда ещё доносились хрипы, слышал шелест губ, на которых багряным шёлком застыла кровь. Мужчина, из нескрываемого любопытства, скосил взгляд в ответ, вычертил средь медовых веснушек созвездие лебедя и замер на подрагивающих, точно струны арфы под мягкими пальцами нимфы, губах. На лице воскрешённого зазмеилась ухмылка. — Я ангел, — выпалил юноша, на чьих щеках загорелся отражённый в воде последний вздох заката. Он почувствовал, как чужие пальцы свились вокруг его собственных, как принялись гладить ставшую осязаемой кожу. Его изучали. Но не с эгоистичной настойчивостью, а с всё той же жаждой жить, жаждой чувствовать. — Звучит правдоподобно, — Доппио затаил дыхание, а призрачное биение его сердца растворилось в шелестящей тишине. Он и сам начал жить этой неутолимой жаждой… чужого голоса. — Я сразу понял, что в Аду таких чудес не существует.
