Туда, где ты, мне путь закрыт

— Рассказать тебе одну легенду, Доппио? — розововолосый юноша сидел на траве, любуясь бабочками, танцующими в свете его улыбки. Как вдруг краем глаза он заметил промелькнувшую тень. Взлахмоченный, не в меру активный мальчишка, обогнул его, едва задевая пальцами оголенное плечо, где рассыпались медовые звёзды веснушек, и плюхнулся на, лоснящийся точно звериная шкура, ковёр травы. Прямо напротив Доппио, спугнув хоровод изящных насекомых, чьи крылья, покрывались потусторонним инеем от карамельного дыхания потревоженного ангела. Юноша поднял взгляд и коротко улыбнулся мальчику напротив: ребёнок, со смольными волосами и глазами цвета лунного восхода. Он был совсем ещё юный, с ястребиными крыльями и человеческой кровью, передавшейся от матери. Его имя Наранча. Доппио считал его самым живым и настоящим средь невесомых облаков и стеклянных глаз старших ангелов. Его апельсиновое дыхание и прогретая солнечным светом кожа напоминали о земле, где каждую ночь этот мальчик засыпал у могилы своей матери. — Твой наставник сегодня проводил лекцию по истории? Наранча кивнул, сосредоточенно поджимая губы. Он рассматривал старшего ангела, такого типично сладкого, с воздушными, точно облака, что пропитались дыханием розового заката, волосами, с россыпью кофейных зёрен на щеках и плечах, и большими карамельными глазами, добрыми, но, почему-то, с залёгшей где-то в глубине тенью. Наранча верил выражению «глаза — зеркало души», верил каждому слову своего наставника, который принял его под своё крыло после кончины родительницы мальчика. В глазах Доппио он не видел ожидаемой от всех наивности и ветрености. Что-то другое. Плавящееся в ржавом котле золото. — Ты же хочешь послушать, правда? Ты ведь уже… нашёл своего человека. Тебе будет интересно, честно! — мальчик подался вперёд, упёрся коленями в мягкую траву, поющую колыбельную для спящих на подоле ангельского одеяния цвета пыльной розы, и воззрился на Доппио. Его ресницы трепыхались, точно перья в вороновом крыле, в глазах теплилась присущая детскому сознанию вера в мечты. Его грудь распирало предвкушением, нетерпеливым желанием показать себя. — Хочу, — Доппио подхватил доверительный тон Наранчи, и, услышав в мелодии его сердца аккорд восторга, кивнул. Мальчику большего и не требовалось. — Когда-то очень давно жил средь облаков один юноша, который отрицал душевную связь человека и ангела. Он считал оскорбительным, что такие благородные создания всего лишь чьи-то тени или призраки. Работу он свою выполнял прилежно, во всём успевал, стал очень уважаем среди старших. Он желал сравниться с архангелами, встать рядом с ними, чтобы изменить структуру самого неба и освободить своих собратьев от предназначения, связанного с родом человеческим. Но однажды этому ангелу, имя которого Тициано, поручили защиту одного человека. Будто бы в наказание, ведь человек тот был пиратом. Грозой морей. Представляешь? Он нём ходили ужасающие слухи. От каннибализма до колдовства. Будто бы он был язычником, поклоняющимся акульему богу, — Наранча невольно прыснул от смеха. Кинул взгляд в сторону Доппио, убеждаясь, что тот его слушает, и невозмутимо продолжил вещать, так, словно каждое его слово незабвенная истина. — И что в жертву он приносил человеческую плоть. — Люди любили искажать действительность. Не удивлюсь, если твой пират окажется принцем с острова Атлантида. — Тшш, не перебивай, — без единого намёка на упрёк шикнул Наранча, не уловив и толики смысла в словах собеседника. Продолжил. — Кто-то счёл это иронией судьбы, кто-то наказанием за тщеславие. Но Тициано в подобное не верил. Ибо его заботило только благородное предназначение и стремление к справедливости. Как я понял, эта ситуация его даже обрадовала. — Наранча задумался, пытаясь вспомнить слова наставника. Доппио же прекрасно понимал, что подобное столкновение противоположностей для Тициано являлось прямым доказательством его теории независимости ангела от человека. Черноволосый мальчишка отстранённо пожал плечами, так и не додумав ответ. — Тициано утверждал, что не может быть связан с душой, совсем на него не похожей? — мягко попытался объяснить Доппио. — Да, точно! Только послушай: представитель божьей воли и морской волк, отвергший закон. Добродетель и преступник. И что, ты думаешь, случилось, после того, как он нашёл своего человека? Доппио прекрасно понимал, что случилось. Он знал эту легенду. И, кажется, стал проживать её, безвозвратно падая с небес. — Тициано полюбил этого человека. Пообещал отречься от своих крыльев, чтобы остаться с ним, на земле. Чтобы прожить с ним его короткую, но свободную жизнь. Чтобы однажды уйти с ним в небытье, в один день, в одно мгновение, словно единая душа. Тициано даже от идеалов своих отрёкся. Доппио грустно улыбался, невольно восхищаясь тем, с какими чувствами Наранча пересказывает ему исковерканый в пользу небес миф. Тем, что этот ребёнок видел правду даже сквозь благодетельную ложь. — Но… Тициано пришлось отказаться и от этого плана. Ведь была назначена дата смерти Сквало. Людьми был вынесен приговор, с которым согласились даже верховные ангелы. Тициано вмешался, и с того момента путь на небеса для него был закрыт. Они устроили побег. Смешались с толпой людей, пробираясь к порту, к кораблю «Clash». — Наранча опустил голову. Энтузиазм, с которым он пересказывал легенду, переродился тоской. — Говорят, их настигли лучники и выпустили столько стрел, сколько звёзд в нимбе не сыскать. А Тициано… он… расправил крылья, закрывая своим телом Сквало. Говорят, что это проклятье всех ангелов, коих искусила человеческая жизнь. А что с пиратом, я не знаю… Когда-то розововолосый ангел точно таким же взглядом вылизывал каменный пол под своими ногами, точно так же мусолил подол шелковой туники и всё робел задавать терзающий вопрос. — Тициано и Сквало? — святой отец возвышался перед сгорбившимся юношей. Его задумчивый взгляд скользнул по фрескам, где изображались насмехающиеся над нерадивым ангелом лица. Старик опустил худые ладони на плавные, точно половинки луны, изгибы плеч, пытаясь отвлечь Доппио от давления потрескавшихся стен. — Они оба спаслись тогда. Медовые глаза юноши окрасились лучами надежды, заискрились наивным облегчением. Пока он не обжёгся об отражение собственного взгляда в чужом. Пока сердце не укололо осознание. — Тициано настигла кара небес. Ангела распяли на холме, где он и его возлюбленный любовались отражением луны в покрывале воды. — губы священнослужителя дрогнули, а взгляд сфокусировался там же, куда до сих пор смотрел Доппио. — А Сквало, по слухам, сбросился со скалы, где возвышался окровавленный крест. Один ушёл в небытие, а другой на дно морское. — Зачем тогда вообще нужна эта душевная связь? — Это испытание, мальчик мой. «Это мучение» Юноша не сразу заметил средь тумана воспоминаний приблизившегося к нему мальчишку. Наранча почти взобрался на его колени, желая разгадать покрывшийся инеем взгляд, доселе приторно тёплый и добрый. А после Доппио сообразил, прочитал в аметистах напротив страх за собственную жизнь, пробирающее до дрожи перьев волнение. Наранча не мог выразить своих чувств, потому подставил обрамлённые жемчужным блеском глаза звёздном свету, льющемуся с нимба старшего, чтобы открыть свою душу для него. В биении ребячьего сердца ангел с розовыми, выбивающимися из свободной косы, волосами услышал необходимую поддержку. А в изгибе бровей заметил решимость. Не смотря на это, голос ребёнка дрожал, напоминая заглушённый мечтами шёпот подсознания. — Доппио… а, когда человек умирает, его ангел… тоже?

***

Ангел обнимал мужчину своими крыльями, пальцами сжимал его плечи. Он опустил голову к нему на грудь, пытаясь избежать осколков чужих глаз, что слезами отразились в его собственных. Он слушал биение чужого сердца, которое эхом отражалось в его собственной груди. А мужчина, будто бы смирившись с собственной кончиной, любовался звездами, что свили гнездо над головой мальчика. Всё здесь было таким холодным, потусторонним, кроме кривой улыбки на розоватых лепестках губ и пропитанных дождём из солнечных лучей лебединых крыльях. Ведь лебеди тоже привязываются к одному лишь партнёру, деля с ним остатки своих дней. Ангелы — птицы небес, которые связаны с одной лишь единственной своей клеткой — предначертанным человеком. — Как тебя зовут? — мужчина провел ладонью по шелковистым волосам, царапая кожу о звездную пыль, что бликами рассыпалась по растрёпанной косе. — Доппио, — юноша зарылся носом в бархатный хитон, прошитый золотом, вдохнул его эфемерный аромат и, распахнув колосья ресниц, поднял лучистый взгляд на того, чьё сердце в эту же секунду поклялся защищать. — Я Ваш ангел-хранитель. Небесный мальчик почувствовал, как под его пальцами напряглись чужие мышцы. Увидел, как неосознанно сползли к переносице брови цвета винограда. Оба опустили веки. Всё то, что прочёл Доппио на лице незнакомца — пережитки прошлого. Воспоминания, где он захлебнулся в крови своих врагов. — Я верю тебе, — взгляд его не лгал. Глаза горели зеленью, украшенной бусинами росы, в них теплилась улыбка отчаяния, нечто далёкое только что замершему сердцу. Доппио прикоснулся к груди мужчины. Он ждал, размыкая губы на судорожном выдохе. С поднятой головой, не мигая, ждал. Смертный, перехватив руку ангела, почувствовал, как звёздное мерцание, что ледяными иглами пронзило подушечки пальцев, серебром растеклось по его крови. Мужчина с облегчением усмехнулся, наконец его раскалённые жаждой жить нервы остыли. Наконец противоречивое желание отомстить, не вязавшееся с его принципами, но беспощадно леденящее рёбра и пронзающее лёгкие, растаяло в серебре звёздного благословения. — Моё имя — Дьяволо. Мужчина притянул к своей груди и другую ладонь Доппио, ласково погладил костяшки большим пальцем, сжал в своих руках и поднялся с земли. Ангел безропотно вспорхнул, выпрямился рядом с Дьяволо и, заворожённый его ищущим взглядом, улыбнулся. — Это место существует вне пространства и времени. Это место… что-то вроде отражения моей души. Что-то в груди Доппио треснуло, будто бы пронзённое рогом сказочной лошади, охладело и излилось вместо крови стоном. Его человека покинули даже звёзды. Дьяволо жил с осознанием того, что одинок. — Никто не может оказаться на этом берегу, у бескрайнего водоёма моей крови, ни один смертный. Ведь здесь — в моём мире, действия людей не имеют значения. Остаётся только результат, — мужчина вычертил взглядом на своём теле шрамы собственных смертей, что отразились на его душе, но не плоти. — Здесь я перерождаюсь. И однажды здесь я навсегда и останусь. Взор его зацепился за крестовидное рассечение на груди, на спрятаной под бархатом хитона коже. Доппио, беспрекословно следуя за своим человеком, впитывая каждое его действие, опустил голову и охнул. На его уподобленной богу оболочке, в области, где у людей расположено сердце, улыбкой полумесяца был вырезан точно такой же крест. Вопросительный взгляд, будто умоляющий саму судьбу, смутил Доппио. Он, всё ещё грея ладони в чужих руках, отвернулся от любопытного порыва ветра, пряча лицо в букете белоснежных перьев. — Я не знаю своего прошлого, — прошептал он, не видя смысла в необоснованной надежде. — Но я могу спокойно путешествовать по земле, сколько захочу. Поэтому меня и отправили к Вам. Я может… и не Ваша судьба, а всего лишь стечение обстоятельств. — Мой милый Доппио, твои доводы слабы, — Дьяволо наклонился к лицу ангела, сладко ему улыбаясь, так, будто всё его существо восстановилось в одно мгновение, будто чужое, подаренное перед смертью дыхание согрело его изнутри и затмило взор бывало жаждой власти. — Из твоих слов понятно, что тебе изначально был предначертан путь, ведущий ко мне. Ангел, свободный на земле, но чужой на небесах. И человек, изгнанный отовсюду. Это место для нас двоих, мой дорогой Доппио. Голос Дьяволо маниакальный, размеренный, будто старые часы, неизменно идущие вперёд, будто эхо, отражающее скрипы шестерёнок в суставах поднятых к небу рук. Он король этого отколовшегося мира, его несуществующее время. Огни глаз Дьяволо устремил на своего хрупкого ангела, чей медовый взор тут же затуманился, расфокусировался, а мир малиновыми пятнами расплылся очертаниями мантии на плечах человека. Зеленоватая Венера окропила его рваные волосы, оставляя следы от кислотных поцелуев. Губы, потрескавшиеся под плёнкой чернеющей крови, растянулись в богоподобной ухмылке. — Я открываю перед тобой свою душу. — провозгласил Дьяволо, не отводя ядовитого взгляда. Доппио поднял голову и сжал ткань одеяний над грудью, впитывая раскалённое стекло чужого взгляда. Он молча сделал шаг навстречу и распахнул свои крылья. Обе души и не заметили, как кинулись в объятья друг друга, как начали исследовать ладонями рельефы тел. В полой груди ангела отразилось учащённое биение чужого сердца, что играло на струнах рёбер мелодию сводящего с ума вожделения. Их губы сомкнулись, сплетая языки и дыхание обоих воедино. Звёзды, вьющиеся над головой, стыдливо потухли, предзнаменуя грехопадение, и тут же зажглись по мановению сорвавшегося с влажных уст стона, осыпая копну розовых волос осколками молочного мерцания. Словно кошка к своему хозяину, Доппио мостился к груди Дьяволо, скользил по его животу своим, гладил щёки и путал своенравные локоны холодными пальцами, которые касались точно самой души, впивались в туго натянутую на кости кожу, осторожно огибали стебельки вен и цеплялись за саму сущность смертного, обжигаясь. Укол в подушечки пальцев, прошедший разрядом молнии, что рассекает небо, понравился ангелу. И он накрыл Дьяволо крыльями, щекоча перьями его кожу. Доппио хотел почувствовать всё тепло его тела. Он сиял, а Дьяволо, обратившись его тенью, холодными руками оплёл его талию, потянул за собой — на, в миг ставшим мягким, песок, способствуя как падению на землю, так и в грех.

***

— Доппио, хочешь, я расскажу тебе… о своих жизнях? Мальчик кивнул. Он подложил ладонь под голову, другой сжимая человеческую руку, и заглянул в переливающиеся былым величием и тоской, точно изумруды, что обронила легкомысленная девушка, которая буквально могла бы получить всё что угодно в этом мире, потому что являлась самой жизнью; обронила на дно морское, отправляясь в круиз с другой своей жертвой, глаза. — Начну с того, что я проклят, о мой милый Доппио, — мужчина беспристрастно констатировал тот факт, который самому ему удалось принять далеко не сразу. Слова были холоднее мести, когда-то такой желанной, а интонация бесчувственной и пустой. Ангел понимал, что рядом с ним лежит человек, который здраво оценивает собственную судьбу, человек, который живёт благодаря собственному желанию. — Помню, как очнулся в пустоте, невесомый, точно призрак. Расценил как сон, пока не вспомнил собственную погибель. Дьяволо опустил голову, в задумчивой обречённости шепча «я прожил так много, что уже и не отличу от множества смертей свою самую первую, решающую… только небо… в его глазах» — Видения, — мужчина вновь поднял взгляд, всё такой же открытый для одного лишь Доппио. Живой, лишь изредка поблёскивающий осколками принятия, переплавляющимися в стеклянные лепестки надежды. — Моё тело разлагалось очень долго. И всё это время я провёл в пустоте. Где был загнан собственными страхами и мучился от беспрерывных видений. Своих смертей. Видел тысячи вариантов того, как, будто паразита, меня уничтожало собственное сознание. Знаешь почему? — Дьяволо притянул ладонь ангела к своим губам, рассматривая паутину линий на его ладони. Горько усмехнувшись, человек скривил губы в болезненной улыбке: вспомнил, как когда-то греческий пророк сулил ему вечную жизнь и сам тому дивился. — Потому что я ничего более не помнил, Доппио. Я состоял из одного лишь страха и нежелания принимать собственное поражение, чуть не обратившись духом мести. Я искал способ победить бестелесных убийц, искал дорогу обратно к своему украденному дому, по итогу растворяясь в собственных мыслях. Всё для меня смешалось и забылось. Я, запертый в пустоте, преследуемый обликами собственного страха, почти что был забыт. Я мучил сам себя, издевался над своим восприятием, блокировал воспоминания. Я сходил с ума. Не Джорно мой убийца. — ангелу имя показалось знакомым, но манящий голос Дьяволо не оставлял в гудящей голове и места посторонним мыслям. — Он всего лишь подтолкнул меня. На растерзание самим собой. Знаешь, ведь такое случается: сильное потрясение, когда твой взгляд на мир разбивается о чужую реальность. Когда твои глаза, наполненные ядовитым вином, олицетворением твоей жажды, леденеют от осознания проигрыша, а кровь твоего эго — мания величия, развеивается точно алкоголь. Когда всё, во что ты верил, ни осквернил кто-то другой. И этот же кто-то ни забрал у тебя всё, чего ты достиг, идя совершенно иным путём. Доппио весь обратился в чувства, коих, казалось бы, не испытывал никогда. Он впитывал каждое слово своей кожей и высунутым кончиком языка. Ангел пытался понять, но знал, что за своё бессмертие он ещё ни разу не терял своего собственного «я». — Я был так глуп, раз повёлся на это. Был уязвим, хотя считал себя всесильным. Вот, что ужаснее всего — разочарование в том, что было буквально смыслом твоей жизни. Я проиграл, отстаивая своё право. Доппио сжал его ладонь и, внимательно всматриваясь в лицо напротив, свёл брови. Вот, что Доппио увидел в глазах человека напротив, когда впервые столкнулся с ним: собственное разочарование. Которое у обоих, сгорая адским огнём, оно переплавилось в доспехи души. Дьяволо улыбнулся своему милому мальчику, улыбнулся мыслям, которые прочёл в его чистейших, словно белое вино на дне золотой чаши, в которой плещутся блики огня от церковных свечей, глазах. — Но я нашёл силы преодолеть собственную слабость. Я восстанавливал своё былое величие, боролся с призраками из уголков своего подсознания, пока пустота моей души не обратилась этим местом, пока я не вспомнил о настоящем себе. О себе, который победил страхи и стал совершенным. В немом вопросе Доппио уставился на человека перед собой, непроизвольно вздрогнув. Аура Дьяволо возросла и сейчас она, вместе с хриплым голосом, окутывала ангела, сковывала его волю и тело, пробиралась под кожу, безвозвратно вклиниваясь в переплетение вен. Из-за чего по коже юноши, взрывами микроскопических звёздочек, из коих соткан сосуд Доппио, проскользила волна подавляющих мурашек. Дьяволо кивнул. — Здесь я приобретаю свою истинную форму. Место, куда я постоянно возвращаюсь. Моё начало, мой конец. И так по замкнутому кругу. Однажды я прожил до самой старости. У меня была дочь… — взгляд человека упал, на мгновение поблекнув, будто у куклы фарфоровой, которую спрятали в тени шкафа от скуки. — Это одна из самых любимых моих историй. Счастливая жизнь. И воспоминания, вечно нагоняющие тоску. Потому что в самой первой жизни у меня тоже была дочь. Самая прекрасная и самая красивая. Я любил её, но не ценил так сильно, как мог бы. Просто не понимал всей её значимости для меня. Я выбрал собственную выгоду и ушёл вслед за своими амбициями. Вскоре узнал, что моя дочь обратилась золотой статуей в саду какого-то божьего посланника. Доппио слышал о подобном: апостолы — люди, такие же свободные на земле, как и он сам, люди, наделённые благословением бога, что раздражало некоторых ангелов. Недовольства пресекались простым объяснением: люди лучше понимают людей, их души не привязаны к кому-то одному, они могут ими делиться. Апостолы были призваны сохранить справедливость и покой, сохранить то, что сотворил бог. Они объединяли людей, разрешали конфликты и войны, исцеляли больных. Не всех их радушно принимали в обществе. Таковыми были люди, как твердят на небе юным ангелам. Может и он — Доппио, такой? От того его не любят сородичи. А смертные не верят… может он лишь неудачный эксперимент? — От его руки я и пал. — Но… апостолы не должны убивать, — Доппио встрепенулся, крылья его зашуршали, а одеяния смялись от возни. Он пододвинулся ближе и приподнялся на локте. — Я не примкнул к вашей вере. Я возомнил богом самого себя. Доппио слышал об этой легенде. И сейчас его широко раскрытые глазницы ресницы не защитили от с прорывом ветра полоснувшего по ним осознания. Ангел восхищался этим человеком, восхищался тем, что он бросил вызов богу. Подобное неповиновение будоражило его сущность, терзало необузданным влечением к запретному. Ставило его на место змея искусителя, который наблюдает за чужим грехопадением. Но даже несмотря на противоречивые чувства Доппио оставался прилежным и послушным ангелом. Он попросту не знал, чего хочет на самом деле, потому и смысла в борьбе не видел. — Без обид, мой милый, но за жизнь я достиг всего сам без чьей либо помощи. Ваш Бог не властвует над судьбой, ведь так? Доппио по детски мотнул головой, не отрывая взгляда от своего собеседника, полностью увлечённый его хрониками и гибкими губами, с коих лился шёпот, уносящий юношу в забвение. Рядом с этим человеком он полностью освобождался от собственных воспоминаний и угнетающих оков чужого мнения. Рядом с этим человеком он был самим собой и не боялся этого. — Но и это не столько причина моей смерти. — Дьяволо выдержал паузу, рассматривая манящие своей сладостью глаза напротив — А моя дочь… меня не было рядом с ней. Но я хотел вернуться, получив известие о кардинальных изменениях в обществе. Не успел. «Девушка обращённая в золото. Дочь земного псевдобога, — Доппио перебирал эти строки в своей голове, пытаясь вспомнить причину. — говорилось, что люди испили её кровь, как вино, а тело залили раскалённым золотом, потому что никто не мог её заполучить из смертных. Но… это был обман со стороны завистливого ангела, который уступал юной девушке в красоте» — Это сделал не Джорно. — Я знаю. Он пытался защитить её. И переманить меня на свою сторону. Но понял смысл его слов я только после своей погибели, Доппио. Джорно тоже не нравились божественные порядки. — Его покарали. Или… его так и не нашли. — юноша опустил взгляд, перед всезнающим человеком он чувствовал себя ребёнком, который самостоятельно не может найти ответы. Не поднимая головы, он, дрогнувшими губами, прошептал — Это были ангелы, Дьяволо? — Да. В ваших летописях пишут иное, правильно? В человеческих тоже, но истоков легенд никто никогда не перепишет, не переврёт. Прошлое неизменно. — Почему вы пошли друг против друга? Почему сражались с Джорно? — Он хотел управлять мной. Мне же нет никакого дела до людей, до неба, — Дьяволо осёкся, в глазах его промелькнула тень вины, но Доппио лишь понимающе качнул головой, уголки его губ дрогнули в короткой улыбке. — Я… я не понимаю, почему Джорно убил Вас, если сам оказался предателем небес? — очередной вопрос из разряда тех, что Доппио сохраняет в памяти для себя самого, сорвался с языка совсем незаметно, так, будто ангел обрёл свободу слова. Дьяволо вздохнул. — Это было так давно, многие события моих жизней смешались. Но, — мужчина приподнялся с земли, сопровождаемый похрустыванием колючего песка, и сел напротив мальчишки, поднимая взгляд в пурпурное небо, дабы не отвлекаться на завораживающее сияние гостя. — Кажется, он был таким же, как и я. Только Джорно жаждал бороться за свои взгляды. Хотел победить бога и доказать всем что-то. Мы оба оставались верны своим идеалам. Только вот я, в свою очередь, не считал себя обязанным кому-то что-то доказывать. — Дьяволо нахмурился и, кажется, на мгновение его лицо исказилось презрением. Но чуждое проявление эмоций тут же было скрыто хладнокровным рассуждением. — Мы сражались по моей воле. Я выставил условие. И проиграл. По началу злость застилала мне глаза, моё врождённое недоверие скребло подкорки сознания мыслями о том, что меня предали и обманули. Я жаждал мести. Потому что не мог смириться с поражением. — человек опустил взгляд, смотря на Доппио снизу вверх, так грубо заставляя его отвечать. Ангел поднял голову, сохраняя молчание, в то время как грудь его болезненно сдавило нетерпением. Пауза. Так тянут только те, кто жаждет сказать горькую истину, озвучить беспрекословно принятый факт. Тянут только перед теми людьми, которых боятся оттолкнуть, разочаровать. Сердце розововолосого паренька дрогнуло, будто пробитое иглой, к коей привязана нить чужой души. — Доппио, ты может ещё не понял, но у вас на небесах меня прозвали Иудой. Теперь ты узнал меня?

***

– Примкни ко мне. — Юноша в пудровых одеяниях, подолы которых были обшиты золотом, стоял под ветвями яблони, чья тень сковывала его стопы, и тянул руки к собеседнику. — Я не хочу участвовать в чужих сражениях. — Но это и твоё сражение, — юноша кивнул златовласой головой в сторону статуи, возведённой в центре сада, далёком от чужих глаз. Статуи молодой девушки, на чьём лбу таял в солнечных лучах сухой поцелуй осквернённого горем человека. Дьяволо намеренно проигнорировал этот жест. — Почему ты открыто заявляешь мне о своём предательстве? Вдруг я захочу божьей милостыни, прощения и расскажу о твоих планах? Вдруг погублю тебя? — Мужчина сделал шаг навстречу и навис над юношей, чью солнечную гордость скрыла тень деревьев. — Вдруг я Иуда, мой маленький Иисус? Джорно мотнул головой в отрицательно жесте, слушая лишь шёпот внутреннего идеалиста. Дьяволо прищурился и пошатнулся, будто ослеплённый ярким светом — солнцем, коим загорелись небесного цвета глаза напротив. — Я верю тебе. — Значит я предам твою веру, — голос короля прошлого времени надломился, будто хрустящий под ногами снег. — Нет. Сам ты мне не веришь, — юноша не отводил взгляда, волосы его, словно пшено, колыхались на ветру. — значит волен принимать подобные решения. — Глупый ребёнок… — Дьяволо подавил царапающий горло рык и отвернулся от незваного в свою жизнь гостя к статуе. — Если спасёшь её — примкну. — Спасу. Но сейчас мне это не под силу. — Только после победы над Богом? — Да, — юноша кивнул. Изначально он прощупывал почву, сгибая спину, словно кошка. Искал подходящие слова и складывал в голове речь. Но Дьяволо… человек, которому лгать было невозможно. Человек, которого не переубедишь и не воодушевишь какой-то «детской» мечтой. — Это всё ещё не возможно, Джорно. Я не стану сражаться за то, во что не верю. Повисло молчание, сказанные слова казались до предела натянутыми. Дьяволо вот-вот развернётся и уйдёт. Джорно прекрасно понимал, что не интересен этому человеку, видел его отстранённость и леденящую конечности тоску, что приковала остатки его чувств к золотой статуе. Король был непоколебим, он лишился последней слабости. — Меня послали убить тебя, Иуда, — переубеждать и молить бессмысленно. Осталось попрощаться. — Так меня зовут на небесах? Иуда? — Дьяволо коснулся распустившейся у ног дочери розы. Он не переставал искоса следить за Джорно, тем более когда тот стал открытой угрозой. Но почему-то совсем не враждебной. — Будто я тоже какой-то святоша. — Ты же сам нарёк себя И… — он не смог больше произнести того, о чём твердили святые. И никогда более не сможет. — Неужели… т-тебя зовут… иначе? — юноша пошатнулся от неожиданности, касаясь ствола яблони ладонью. — Как? Древесная кора треснула под его ногтями. Небеса вновь разочаровали его. — Дьяволо, — мужчина усмехнулся, сокрыв надменностью собственное презрение к тем, кто раз за разом усугублял его скептицизм. Только вот человек давно уже с подобным порядком смирился. Хотя и не думал, что слепая колкость могла оказаться истиной. — Дьяволо, — прошептал златовласый юноша, переводя взгляд на запутавшиеся в ветвях деревьев облака. Поборов вспыхнувшее раздражение, он продолжил, лишь на тон поднимая голос, — Тебе уготовлена участь полного исчезновения. То, что похуже смерти. Тебя просто не будет существовать. Король скрестил руки на груди и вскинул подбородок, выказывая свою непреклонность. — Но это ужасно, — Джорно, сложив ладони над сердцем, хотел было приблизился к старшему, но был остановлен отразившим солнечную тень оскалом. — Не говори о том, что с тобой меня ждёт спасение, — Дьяволо шагнул к мальчишке, затмением нависая над его солнечной головой. — Если ты проиграешь… — Нас обоих ждёт погибель, — кивнул Джорно, игнорируя чужое шипение. — Я принял твою позицию. Я не стану переманивать тебя на свою сторону. Больше нет. Твоё право отказаться. Дьяволо хмыкнул, расценив подобные слова явной наглость. Но промолчал. — Я всё равно хочу спасти тебя. Защитить. С шелестом листьев смешался, словно звон церковных колоколов, смех. — Как защитил мою дочь? — мужчина зловеще изогнул бровь, сверкая глазами, в коих отразились ядовитого зелёного цвета плоды яблони. Джорно поник, его плечи предательски хрустнули под тяжестью чужой налёгшей тени. Он было отмахнулся, дрогнув золотыми ресницами, было воспрял, и вышел из тени короля. Ведь никто и никогда не столкнёт его с избранного пути. Но Дьяволо, невозмутимо обойдя его, сорвал с дерева яблоко, едва зрелое. Вытянулся над самым плечом Джорно, ослепляя его отражёнными от кожи лучами солнца и туманя рассудок скользнувшей по одежде тенью. — Зачем? — спросил он, замирая перед собеседником и надкусывая яблоко. — Мне не важны твои желания и цели. Но я хочу знать, почему это касается меня? — его губы окрасились бесцветным соком, точно расцелованные повисшей над горизонтом блёклой Луной. — Никто не заслуживает исчезнуть. Я не хочу, чтобы по воле «создателя» погиб человек, виноватый только в своей свободе. Ты похож на меня. Ты отстаиваешь те же идеалы. Ты такой же, как и я! — юноша уверенно шагнул ближе к собеседнику, смотря в самые глаза, цвета весны и жизни, но колени его предательски дрогнули, и он замер, уколовшись пальцами ног о траву в своём же саду. — Пускай и занимаешь другую позицию в плане выражения собственного мнения. — Ну да, Джорно, я же не подросток, который всем хочет доказать свою правоту. Мужчина показательно слизал с яблочной кожуры сок, демонстрируя безграничное равнодушие. «Он… дразнится?» — Джорно надул тонкие губы, тихо выдохнув, и повёл носом в верх, так, что тень залегла карнавальной маской на его лице и скрыла дрогнувшие улыбкой уголки губ. — Но, — выражение лица Джорно окаменело, стало серьёзным. — Чтобы выжить, тебе придётся претерпеть страдания. — Вдохновился Библией? — парировал Дьяволо, по-кошачьи качнув головой в бок. Джорно насупился и чуть ли не топнул ногой, но напускная холодность чужого взгляда помогла ему сохранить спокойствие и уверенность. «Улыбается? — Джорно изогнул бровь. — Я слишком высоко поднял подбородок?» От оценивания собеседника его отвлекло протянутое яблоко. — Остальные гнилые, не сразу заметил. «Сразу» — проскользнуло в мыслях обоих. Проверка. Юноша, невольно выдохнув и скрыв тем самым волнение, принял плод и поднёс его к губам. Мир вокруг будто замер, пока он рассматривал след от чужого укуса. — Нам придётся сразиться, Джорно, — скрестив руки на груди и расправив плечи, начал Дьяволо. — Иначе я не поверю ни твоим силам, ни твоим намерениям. Иначе я не буду убеждён, что это не ловушка. — Тебе просто гордость не позволяет, — насмешливо шепнул Джорно, надкусывая яблоко в том месте, где ещё остался бледный отпечаток чужих губ. — Паршивец, — шикнул король, нахмурив брови. Джорно поднял взгляд, вгрызаясь в твёрдую кожуру яблока зубами и улыбаясь. — Я убью тебя, Дьяволо. Отречённая от бога душа не будет замечена. Ты не попадёшь ни в Рай, ни в Ад. Ты останешься существовать вне пространства и времени. Я подарю тебе пустоту. Спасение. Но тебе придётся сражаться. — его взгляд, горевший плавленым золотом, солнечной решимостью, на мгновенье померк, словно скользнувшее по небу облако накрыло землю одеялом призрачный тени. — Не со мной. «Нет, это может… сломать его, — Джорно окинул мужчину в кровавой мантии встревоженным взглядом, таким же горьким, как жёсткая кожура яблока. — Не может. Но… пусть лучше он ненавидит… меня» — Что значит… — Дьяволо не успел задать вопрос, не успел вновь неосознанно надавить на сознание юноши. Был перебит чересчур схожей с оправданием репликой: — Но виноват буду я. Ведь не знаю, что конкретно тебя ждёт. Из-за моего страха ты будешь страдать. — Страха? — Дьяволо нахмурился и на лице его свилась тень змеями подозрения. Джорно лишь кивнул, рассматривая вишнёвого цвета, изящно изогнутые, брови. — Если узнают, что ты жив, то и предательство раскроют. Оба провалимся. Тебе надо скрыться. Чтобы не возникло подозрений и не нашлось доказательств для них. — Я всё ещё не верю тебе. — Прекрасно это понимаю, — Джорно коснулся зубами яблока, намереваясь откусить последний кусок, как вдруг почувствовал прикосновение холодных ладоней к своим. Мужчина, ничего не стесняясь, припал к плоду с противоположной стороны. Послышался хруст — надкусили оба. Смешалось горячее дыхание, яблочный сок капнул на дрогнувшие от волнения ладони, а решительные взгляды пробили друг друга, и, в миг, когда мир остановился, смягчились. Они простились.

***

Джорно стоял над гробом из красного дерева, отливающего в закатных лучах ядовитым пурпуром. В нос его бил резкий сосновый запах, а сама хвоя осыпалась на золотые волосы и ресницы, царапала влажные щёки и шею. Холодная тень больно кусала щиколотки ног, вгрызалась до самых костей, пытаясь утащить под землю. Но юноша непоколебимо стоял на месте. Впервые он испугался смерти и понял, что должен идти до конца, иначе никогда вновь не увидит Дьяволо. Джорно склонился над гробом, удерживая массивную крышку, и коснулся губ мёртвого короля, покоившегося там, оставляя на его последнем вздохе обещание: — Однажды я спасу вас обоих.

***

Доппио стоял, понурив голову, взгляды святых давили на него как никогда раньше. Холодный воздух пробирал до нитей души, сотканной из звёздного сияния, от чего дрожали крылья и шёлковые ресницы. Стеклянный взгляд разбивался о молитвы, выведенные на стенах. В розовых волосах плясали блики огня, что короной взвился над тлеющими свечами. — Я нашёл его, — с искусанных губ слетел шёпот, будто бы раненный лебедь, коего ласково обняли холодные воды озера, где прекрасная птица провела всю свою жизнь, и потянули ко дну. Доппио уже представлял, как ниспадёт с небес и утонет. — Тогда, — священник скользнул по ангелу изучающим взглядом. В голос его закралось волнение, а в душу тревожное подозрение. Сердце непроизвольно сжалось. Хранитель церкви понял, что юноша перед ним пришёл прощаться. — Что тебя тревожит? Ангел поднял голову, встретился взглядом с мужчиной напротив. Его губы дрогнули в болезненной улыбке. Этот человек — его проводник на земле. Тот, кто всегда ждал его и принимал в своей священной обители. Тот, кто бесконечно наставлял и утешал несмышлёного мальчишку. Тот, кто со всей верой в собственные слова обещал, что ангел обязательно найдёт своего человека. Тот, кого, в отличие от Бога, Доппио действительно мог назвать отцом. — Мне должно убить его.