Туда, где ты, мне путь закрыт

Доппио покинул небеса и вот уже на протяжении двух десятков лет скитается по земле в поисках человека, с чьей душой был связан. Ангелы провожали его с добродушными улыбками и властными взглядами. Они ждали от него повиновения, которого достоин лишь Дьяволо. Один Наранча, обронив несколько хрустальных слёз на лавандовую тунику своего друга, улыбался до боли искренне. Мальчишка обнимал старшего, прижимался к его щеке своей, обжигаясь о нагретые на солнце веснушки, и шептал на самое ухо — желал удачи. Удачи в предательстве небес. Доппио сбежал. Он нашёл помощь среди язычников. Они, словно дикие кувшинки, расцветали в свете луны и играли на струнах звёздных лучей свои молитвы. Ангела добродушно приняли, выделили личный шатёр. Дети учили плести Доппио венки для ритуалов и рисовали на его тунике розы и цветки сирени. Девушки — лесные нимфы, в полупрозрачных одеяниях, заговорили лягушек, чьё кваканье теперь сопровождало мягкую поступь розововолосого юноши. На его плечах красовались татуировки, защищающие от такой нечисти, как ангелы, а на пальцах серебро отводящее взгляд божий. Доппио понравилась их, тесно связанная с духом природы, вера. Ангел провёл с язычниками несколько лет, засыпая под звёздным небом, в коем каждую ночь видел отражение расколотых глаз, на него любующихся. «Ах, Доппио, я так скучаю по звездам» От язычников он узнал о культе предшественников тёмных сил. Об отвергнутых людях и о том, к кому он может обратиться. Хотя, кажется, он знал об этом с самого начала. — Я буду следовать зову твоего сердца, куда бы он меня ни привёл.

…и чем бы мне ни пришлось расплатиться.

III.I.

— Мне нужна твоя помощь, — Доппио стоял на самом пороге давным-давно заброшенной церкви. Стоял на границе меж миром и мраком. — Заключим сделку. Сквозь тень он видел черепа, а в них подожжённые свечи. Ловил на себе взгляды мёртвых и касания призраков. Ему приветственно склабились каменные маски, коими были увешаны обшарпанные колонны. На удивление юноша чувствовал холодное спокойствие. Ни один святой лик не мог осудить его, не мог достать своим взором в отвергнутом небом месте. — Ангел? — по залу разлился едва различимый, но твёрдый, словно объятые паутиной трещин стены, шёпот. — Как ты смог войти? Доппио шагнул на блёклый свет, что, казалось, исходил больше от самого обитателя храма, нежели от свечей — они лишь украшали его. Юноша показался: отблески пламени лоснились по его шелковому одеянию, а взоры мертвецов отражались в изгибах иероглифов, вычерченных на серебре. — Покинул небеса… Голос стал громче, но всё такой же — словно ветер, оглаживающий мочки ушей и поправляющий пряди розовых волос. Ангел кивнул. — Тогда скажи, под каким именем меня запомнили там? Юноша, почти не шевелился, ощущая, как напряжение пылью звёзд свилось в воздухе и осело на кожу, покалывая. — Вас пытались стереть. Забыть, — отвечал Доппио. Он не чувствовал надобности распаляться словами. Он ничего не чувствовал, кроме бесконечной тоски по своему человеку, что тяжёлой цепью обвивала его артерии и вены, царапая сердце, и жгучей грудь решимости — жажды сражения и победы. Победы в этой игре между святыми. — Справедливо. — Иисус, — какие бы по старости письмена ангел ни находил, везде настоящее имя апостола было скрыто, стёрто или даже сожжено. Один лишь старший наставник Наранчи откуда-то знал больше. За что-то ненавидел переписанную историю, но никому об этом не говорил. Только лишь Доппио, в глазах которого с самого начала видел грусть, что однажды переродилась бы в огненную решимость. Только при нём он вспоминал о «Джорно» и золотых облаках, пронзённых лучами рассвета, в коем горела история. — И каков конец? — Погиб в сражении с Иудой, — о котором Доппио однажды почти ничего не знал. Только лишь фразу, что раздражённо бросил старший ангел, которому не свойственны были подобные эмоции. Он пытался казаться отстранёнными, но каждое сказанное слово царапало его лёгкие, мешая дышать: «Джорно остался на земле из-за него». Юноша на мгновение прикрыл глаза, от осознания того, что у каждой души своя история и свой взгляд на неё, он почувствовал одновременно и небывалое воодушевление — наконец-то нашёл свой путь; и презрение — его навсегда запомнят предателем, как и всех тех, кто всего лишь мечтал о свободе. Мужчина хмыкнул и возвратился в тень, останавливаясь перед искажённой, испещрённой такими же трещинами, сквозь которые просачивалось прошлое, что и в глазах Дьяволо, фреской. На ней Доппио различил яблоню с золотыми ветвями и ядовито-зелёными плодами. Дерево чем-то напоминало фигуру распятой девушки, в чьих изгибах медной тенью залегла запёкшаяся кровь. Сквозь её листву пробивались солнечный и лунный свет — в них таяли два силуэта, стоящие напротив друг друга. Юноша было замер, а конечности его похолодели от потусторонних взглядов. Он видел то, чего не мог понять. Стараясь не придавать собственному волнению значения, он лишь молча последовал за обитателем храма. — Ты знаешь настоящую историю? — Частично и расплывчато, — ангел намеренно не отрывал взгляда от профиля мужчины, чьи золотые волосы потемнели, будто покрылась ржавчиной или налётом, а голубые глаза потухли, отражая лишь огонь церковных свечей. Мужчины, чьё лицо было слишком молодо. Доппио будто бы смотрел на собственное отражение, на собственную тоску, что серой тенью залегла под веки. Наконец владыка обители обернулся, одарил юношу взглядом и вздрогнул, радужка его глаз треснула, точно старая фреска прямо за ними. Зрачки бывшего апостола сузились, будто в сердце его вонзили кинжал, и тут же расширились, наполняясь теми слезами, коим не суждено было освободиться. Перед ним стоял мальчик… с невероятными розовыми волосами, что обрамляли мягкие черты лица, точно цветы сирени, обрамляющие ветви деревьев. Россыпь веснушек и расцелованные луной губы — или так всего лишь падал свет с его, сотканного из бесчисленных осколков звёзд, нимба? Ангел был чертовски похожим на тех, кого, обратившийся тенью солнечного света, мужчина поклялся спасти. Доппио не знал, что конкретно чувствует к такому же отвергнутому святому, как и он сам. С одной стороны Дьяволо не обвинял этого человека. Но с другой… страдал по его воле. Или по своей? Нет, у бывшего короля не было выбора. И ангел продолжал убеждать себя в этом, продолжал закрывать глаза, избегая отблесков огня на злополучной фреске, где так некстати разглядел знакомое лицо. Продолжал закрывать сердце от непрошеного волнения. «Чувства сейчас не имеют значения» — твердил юноша сам себе, до боли кусая губы изнутри, и смотрел в чужие небесные глаза, заволоченные ржавой тоской, словно тучами. Доппио видел перед собой человека, ставшего самим временем (или замершего где-то в прошлом), такого противоположного Дьяволо, который, в свою очередь, и вовсе существовал вне его пространства. Существовал в сердце сбежавшего с небес ангела. Но, кажется, юноша ощущал его присутствие в глухом биении чужого. Или это всего лишь эхо? Он видел человека, который до сих пор был готов сражаться, хотя и казалось, что его плечи осели под давлением шёпота реальности. Человека, который до сих пор верил во что-то. — Спасите Иуд… — Его зовут Дьяволо, — грубо оборвал житель храма. Его пальцы дрогнули, нервно сжались в кулак. — Вы знаете… — Доппио склонил голову на бок и нахмурился, что-то горячее кольнуло его грудь. Будто искра, сорвавшаяся с чёрного фитиля, прожгла его хитон и оставила поцелуй на коже в виде ожога. Дьяволо ему этого не рассказывал. Юноша отмахнулся от навязчивых мыслей, словно от моли, что незаметно прогрызает человеческое, затуманенное сном, сознание. Опять. Эти мысли мешали. — Дьяволо. — это имя холодным эхом отразилось от каменных стен. — Спасите его от проклятья. — Проклятья? — мужчина изогнул бровь, на лице его застыло напускное спокойствие. — Я подарил ему защиту и свободу. «Свободу» — повторили оба, на мгновение уронив взгляд. — Он заперт, — от затянувшегося молчания Доппио пробрало холодом, голос его надломился, точно скрипящие двери храма. Но он быстро взял себя в руки, пускай небеса его и не видят сейчас, потеря уверенности грозила провалом. — А свободен лишь когда перерождается. Я хочу, чтобы он остался собой, в своём теле и больше не мучился от чужих жизней. Спасите его. — настаивал ангел, смотря в самые глаза хранителя заброшенной церкви. И, кажется, тот прочитал его враждебность. — Кто ты? — мужчина нахмурился, пытаясь подавить чужой взгляд. По лицу его скользнул отражённый на коже воздушный поцелуй огня, а пожухлые, точно осенняя листва, волосы ветер сплёл в косу. — Ангел-хранитель Дьяволо, — Доппио не дрогнул. Больше ни один святой его не запугает. Он больше не будет потакать и подобать им. Джорно вздохнул, пламя, что отражалось в его стеклянных глазах, погасло, а голос треснул, точно в горло засыпали осколки той самой фрески, с тем самым изображением кровавого змея, на чьей чешуе пятнами осел пепел, чьи глаза горели янтарём луны. — Он уже создал свой мир? Теперь ему нужно овладеть им, — обитатель церкви заставил себя посмотреть в глаза гостя, чтобы найти в них отражение чужих — ядовито-зелёных, диких… но видел он лишь блёклые изумруды, лишённые солнечного света. Изумруды, сточенные волнами слёз. А над ними видел небо, заволоченное серыми тучами, тенью, что застилала его собственные глаза. — А для этого нужно время. Раздели его с ним. А смерти… я остановлю.

Ведь с самого начала я планировал подарить ему вечную жизнь… я опять ошибся…

Но шёпот ветра никто не услышал. Лишь раскат грома, раскалённое золото молнией вспыхнуло в глазах Джорно. — Но лишь тогда, когда буду убеждён в его бессмертии.

Прошу, подари ему вечность.

— Я разделю своё, — ответил ангел, лишая собеседника любой возможности манипулировать им, играть, как пытались делать другие. В этот момент он не услышал крика чужой души… или… — Он будет жить вечно. И однажды овладеет собственным миром. А пока что, до его возвращения сюда, — Доппио повернулся к мужчине спиной, теперь он был уверен — у них одна цель. Уверен, что Джорно отличался от осуждающих его святых. Юноша скинул с себя ангельские одеяния, с коих на холодный пол, точно белоснежные слёзы зимы, осыпались лепестки сирени. — Ты сразишься с Богом. И победишь. Джорно. Всё лицо бывшего апостола исказилось болью, его брови надломились, а нижняя губа оказалась прокушенной до крови. «Видимо, так и должно было случиться, — владыка храма в который раз принял решение судьбы, молча ей повинуясь. — Он не для меня»* Златовласый мужчина поднял с пола осколок — надкушенное яблоко, и, давясь слезами, вонзил его в крылья ангела. «Когда я одержу победу… я… я и Триш, — смотря на опадающие, мерцающие серебряными слезами звёзд — кровью ангела, перья, думал Джорно. Обещал: — мы будем ждать вас».

***

Оставшееся время Доппио следил за человеком, с которым встретился взглядом лишь один раз. Оболочка застывшего мужчины казалась незнакомой: короткие алые волосы, растрепавшиеся на ветру, словно свеча, которую задувают, и во мраке огонь обращается алой кровью, струясь по загорелой коже шеи. Ореховые глаза, залитые сладким, точно лесть, мёдом. Тонкие черты лица и веснушки на плечах и носу, словно следы от ожогов. Доппио долго рассматривал его стоящего в лесу у озера, пока не заметил на лучистых глазах шрамы от заживлённых надеждой трещин. Оба пошатнулись, незаметно для себя споткнувшись о пропущенный сердцем удар. И вот ангел вновь забрёл к тому самому берегу, а чувство дежавю выбило из его груди судорожный вздох стоило чужому взгляду полоснуть по его собственному. Небо скрылось за тучами, а тень чёрными крыльями скользнула из-под полов шёлкового хитона. Деревья болезненно застонали, сгибаясь пополам в порывах ветра, птицы встревоженно запели, и тут же замолкли, стоило времени замереть. Бабочки взмыли в воздух, будто обезумевшие на вакханалии, вскружились над алеющими волосами мужчины. — Колдун… — шепнул Доппио, невольно улыбаясь уголками губ, будто бы вспоминая те годы, что провёл с язычниками и ведьмами. Его человек тоже готовился к их встрече и к их будущему. — Прошу, выйди на свет, мой милый Доппио. И бескрылый ангел вышел из-за кроны дерева, спустился с берега к отражавшему небо озеру, кажется, оно напоминало ему чьи-то глаза; ступая по самой воде, приблизился к мужчине. Секунда — они впились в губы друг друга поцелуем, высасывая остатки воздуха из лёгких. Другая — залезли охладевшими, изголодавшимися по касаниям пальцами под одежды, оставляя ожоги любви на коже. Повалились на траву, подхватываемые ласковым ветром, в коем лишь Доппио различил шёпот чужого обещания. В их руках не так много времени, но сейчас по воле ветра, казалось, оно остановилось. Однако, их тела нет. Языки были заняты жадными, голодными поцелуями. Слова не нужны — оба знали, как сильно скучали. Не нужны были слёзы, коими они сейчас упивались, рассыпая по лицу влажные отпечатки губ и белые полосы от прикосновений, что сплетали медные веснушки в систему созвездий. Человек провел ладонью по спине ангела, срывая с его губ болезненный, едва сдерживаемый стон. Замерли. Но молчания никто не нарушил. Доппио перехватил руку мужчины, прижал её к своей груди и, размазывая по коже кристаллический прах, в одно мгновение поддался вперёд, закрыл рот Дьяволо жадным поцелуем, заставляя давиться своим собственным всхлипом. Человек прижимал к себе хрупкое, эфемерное тело, касаясь лишь талии и груди. Он боялся вновь навредить, боялся обоим доставить страдания. Лишившись одежды две души продолжили ласкать друг друга, рассыпать по обожённой голодным солнцем коже мокрые поцелуи, сплетать тонкие пальцы и дышать в унисон. От одного пахло цветами и воском, от другого хвоей и сеном. С губ одновременно, прерывая стоны, слетело: — Я люблю тебя. Но этого ветер уже не услышал, не развеял, позволяя возлюбленным сходить с ума от голосов друг друга. Время возобновило свой ход.

***

— Мой милый Доппио, — Дьяволо смотрел в карамельные глаза, о которых мечтал так долго. Он явно не спешил, наслаждался. Доппио же, сворачиваясь в дрожащий комочек под тёплым боком своего человека, отсчитывал года до того момента, как Джорно окончательно присвоит себе крылья. — Нам надо вернуться, — сорвалось с губ ангела, от чего беззаботная улыбка сползла с лица Дьяволо. — Ты прав, — наблюдая за танцем бабочек в небе, выдохнул мужчина. — Но сначала я расскажу тебе ещё кое-что. Доппио поднял взгляд, желая лишь одного — утонуть в чужом. «Я так скучал, — юноша было взмолился, но вспомнил запрет и закусил губу. — Я так устал… быть сильным» — Ещё немного, мой милый Доппио, — будто прочитав вскружённые в вальсе крылатых насекомых мысли, шепнул Дьяволо. После вздоха он начал свой рассказ. — Я умирал не раз, — Доппио молча кивнул, внимая каждому слову, тщетно стремясь раствориться в чужих объятиях и наконец-то слиться с предначертанной душой. Но тревога о возможных угрозах не давала покоя. Неужели он вернулся к своим истокам? Неужели не изменился? — И потому… я знаю в лицо саму смерть. Забавная история: при первой нашей встрече жнец сказал, что я кажусь ему знакомым. При последующих же он откладывал предназначенный мне час. Мы вместе гуляли под звёздным небом или среди людей. Он такой же скованный правилами, как и ты. И такой же нарушитель. — Доппио почувствовал, как вспотевшую ладонь сжали и притянули к груди. На губах человека вновь теплилась улыбка, которой ангел искренне хотел заразиться. — Однажды и ты, и я… вместе погуляем под звёздами. — Да, — Доппио не выдержал и, приподнявшись с земли, коснулся бледных, ещё влажных губ своими, наконец-то желанно улыбаясь в ответ. А где-то за спиной чёрной тенью возвышался призрак смерти. Высокий, в тёмном, точно ночное небо, плаще на голое, костлявое тело. Серебряные нити волос и отражённые на них рубиновые блики кровавых, словно Луна грешников, глазниц. Он молчал. Не обронил и колкости, коей постоянно встречал неспокойную душу проклятого. — Он уже здесь, — прохрипел Дьяволо, тем временем, как его губы поломались в горькой улыбке. Мужчина поднялся с земли, следуя потустороннему зову. — Но ты его не видишь. Человек понизил голос до шёпота, встречаясь с кровавым, обрамлённым чернотой, точно обручальным кольцом, взглядом, одновременно пустым, покинутым чувствами, и в тоже время наполненным бессчётным количеством чужих смертей: — Наверное, и я более никогда не увижу тебя, Ризотто Неро… Дьяволо пожал костлявую ладонь жнеца — простился. Он как-то печально вздохнул, но не отвернулся, ожидая. На лицо Ризотто залегла тень, инеем скользнувшая по впалым щекам и осыпавшаяся гнилыми лепестками цветов с острого подбородка. Слёзы мертвеца, что останется один навечно, проклинаемый и ненавистный смертными. Ему суждено было найти родственную душу. И суждено потерять, потому что она предначертана иному. «Но ты его не видишь» — издевательски било в ушах Доппио чужим шёпотом, скреблось под самыми корнями волос осознанием. Ведь ангел видел. Видел налитые чужой кровью глаза. Их взоры пересеклись и они узнали друг друга. Потому что Доппио чувствовал каждую смерть своего человека. Смерть… это всё, что осталось от его прошлого. — Ты знаешь, где я буду ждать тебя, — кровь брызнула на глаза цвета застывшей карамели. Звук рассекаемой плоти заполнил голову, блокируя любые мысли. — Доппио.

***

Бескрылый ангел несколько лет просидел над разлагающимся телом, не двинувшись с места, не дрогнув, иссохнув до последней слезы и охрипнув до последней нежной ноты в голосе, который сел от того, что розововолосый юноша не переставал шептать: — Я разделю с Вами своё бессмертие.

Только дождитесь…