Антиводород

И под водой так забавно булькает «ты моя». Родина, солнце, клетка, ты мой маяк, Ты мои небо, музыка и поля. Ты моя броня.

Ирис смотрела вдаль, не отвлекаясь на посторонний шум общего пассажирского помещения гондолы. Прислонившись локтём об узкий выступ под иллюминатором и уперевшись подбородком в тыльную сторону легко сжатого кулачка, Княгиня позволила себе отстраниться от внешнего мира хотя бы на пару-тройку часов, кои составляют полёт на дирижабле до Земноморья. На душе поселилось до странного хорошее чувство, и, вглядываясь в пушистые облака внизу, она вдруг улыбнулась. Колена коснулась большая, горячая ладонь. Ирис не дрогнула. Даже сквозь тёплую ткань флисового пальто, вязаного платья под ним и капрон колготок Княгиня почувстаовала жар чужого прикосновения. Она перевела взгляд вбок — на того, кто сидел рядом, и улыбнулась ещё шире, чем прежде — так, что на щеках пролегли неглубокие ямочки. — Как давно мы были там? — спросил у неё красивый, статный мужчина, так просто позволяющий себе прикоснуться к жене Князя на глазах у искушенной публики, падкой на сплетни. — Последний раз — в мой юбилей этой весной. Не так давно. Не думаю, что Чонгук успел заскучать. — Он стал совсем чёрствый. Юнги в тот раз жаловался, что с каждым годом он всё тяжелее и тяжелее в плане общения. Ворчит, как дед, живёт только на войне… — Возраст даёт о себе знать. — Хотела пошутить, но уголки губ опустились. Само собой вырвалось другое мнение на этот счёт: — Любить его некому — вот и ворчит. — Ах, любовь… — многозначительно протянул, а продолжил уже чтением стихов, явно переигрывая с интонацией: — Верни надежду. Вернись, вернись, его Величество. Включите свет. Врубите электричество!..* — Дурак. — Отмахнулась Княгиня, вновь заулыбавшись. Она засмотрелась красивым лицом человека рядом, опустила свою ладонь на его, так и не покинувшую её колена, и больше не позволяла меланхолии поглощать прежде хорошее настроение и предчувствие до самого приземления. Родное Земноморье встретило Ирис яркими солнечными лучами сквозь смог и князевым кэбом на паровой тяге — у ворот аэропорта. Добро пожаловать домой!

На завтрак чай, привыкший остывать, И чье-то сладкобьющееся сердце.

Утреннее собрание с магистрами городских гильдий для Князя проходило нервно. Он устал. Чертовски устал от собственной жизни и ожидания, тянувшегося уже третий день… Тэхён не просыпался третий день, а у Чонгука, кажется, от этого события, вопреки элексиру долголетия, на висках начинала проступать седина. Естественно, Князь ещё вчера отправил посыльного к лекарю, сообщая об отказе от услуг по сбору у Тэхёна античастиц. Сердце правителя не выдержало — дрогнуло. И даже собственная «аллергия» — ничто, когда в игру вступают необузданные чувства. И желание оберегать даже самому себе во вред. Магистры гильдий что-то говорят на фоне, но Чонгук их едва ли слушает, слышит, и поэтому Юнги добровольно отдувается за них двоих. Он, как близкий друг, всё это видит, понимает и без просьбы помогает безвозмездно, отчаянно желая ему лишь счастья. Глаза ни на что не смотрят — расфокус — зато видят пред собой вполне конкретный (но всё-таки иллюзорный) образ от коего так неосторожно сильно бьётся даже прежде черствое сердце Князя… А может, не такое оно и черствое, раз всё-таки вздумало трепетать? Просто ещё никто и никогда не мог его тронуть? До него дотянуться?.. Достать. В дверь постучали. На пороге замер Чимин в своей неизменной грации, модном костюме, в котором обязательно присутствует изумрудная деталь, подчёркивающая цвет глаз. Чонгук бы и не заметил, продолжая пребывать в своём мире, если бы только не ждал именно его появления. Помощник советника уже привычно назначен наблюдателем, и его визит — знак. Знак того, что человечек, чьего пробуждения так отчаянно ожидает Князь, наконец, пришёл в себя.

Натянуты до пальцев рукава, Висим на нитках бязевых над бездной.

Тэхён проснулся позднее собственной памяти. Воспоминания нахлынули ещё во сне, вспыхнули губы, кожа, где его касались руки… Князя. Проснувшись сходу понял: не сон. Это не выдумка, а реальность. Слишком отчётливо он видел и помнил каждое чувство, что рождалось под действием магии, необъяснимой даже космическими законами. Чимин ушёл сразу, как убедился в пробуждении своего подопечного. Не нужно быть гением, чтобы понять: зачем. За кем. Чонгук ещё незрим, но полуэльф уже чувствует его сквозь стены… Тэхён вскочил с постели, заметался по комнате, хватаясь за голову. Он не мог осознать и принять то, что ему пытались донести все вокруг. Не верил. Не мог позволить себе поверить! Правитель княжества и выкидыш системы! Ненужная никому сиротка и отпрыск голубой крови! Ну какая здесь вера в чувства, оказывается, не знающих пред собой преград?! Но лишь только чувства не ведают преград — к слову. Тэхён знаком со стенами своего происхождения наизусть, и выше них он не прыгнет, ведь у него нет на это сил, а взлететь не может тоже — нет крыльев. Куда бежать от пожара, заживо снедающего изнутри грудной клетки, и так распятой, и так нараспашку открытой пред всем миром?! Куда? Кто-нибудь сможет подсказать? Тэхён замирает, заслышав тяжёлый чеканный шаг за дверью. Он здесь — как на ладони, совсем один, подует ветер — сломается пополам, а то и вовсе — распадётся в пыль. Ему так страшно, так невыразимо одиноко именно в этот момент, будто против него ополчился — не много и не мало — весь мир. Он не готов. Для него всё это — слишком много. «Cormamin lindua ele lle», — написал на своём рисунке, который в бреду не смог не отдать тому, кому так хотелось об этом сказать. И не соврал, ведь, стоит Чонгуку явить себя в пропасти меж двумя дверями, сердце полукровки, в самом деле, вспоминает каждое эльфийское песнопение, кое он знает лишь с уст сироток, таких же, как он сам, что делили с ним общую спальную комнату, когда-то в детстве. Те песни на языке эльфов — все о любви. — Доброе утро. — И дверь на засов. Затрясло, как если начался припадок. Дрожь вскрылась, никем не спрятанная — напоказ, будто минусовая температура морозит хрупкое тело, уже успевшее привыкнуть к теплу. Замерли. Чонгук засмотрелся мятыми линиями пижамы, полупрозрачностью лёгкой лаванды, свисающей с одного плеча, не пряча ранимую линию ключицы, чей дрожащий очерк хотелось бы повторить губами, распробовав на вкус чужую кожу, успокаивая. Князь и сам боялся шагать дальше, ведь для него такое ощущение тоже первое в жизни! Ещё не любовь. Нет. Но её отчаянное желание! Желание любить именно этого мальчика, именно его. Одного из всех, из прочих, из других — не тех. Всех, что были до. Страшно. Первый шаг за Князем, как и последующие. Он сильнее. Он — тот, кто должен шагать вопреки всему. Но это не значит, что Тэхён слабый, вовсе нет. Просто полукровка до сих пор считает, что не может заявлять какие-то права на человека, что далёк от него, как огромная горячая и яркая звезда в небе от просто приземлённого человека — по праву рождения. И Чонгук это принимает и понимает, без возмущений. Он знает: Тэхён уже ему принадлежит. Просто теперь Князю необходимо самому объяснить, что и он тоже принадлежит Тэхёну в равной степени. Ни капельки не «просто»! Прикосновения горят. Чонгук цепляет пальцами опущенный к груди подбородок, впивается взглядом в безумно нежный и глубокий фиалковый цвет, так ранимо выглядывающий из-под пушистого веера ресниц. Красные щёки вызывают умиление, а приоткрывшееся губы — завязывающийся узел где-то в животе на уровне пупка. По венам скоро растекается не кровь, а бурлящая лава — жарко и душно внутри и снаружи. Испарина на висках. — Я так за тебя переживал. — «Так скучал» — курсивом постскриптума. Междустрочьем. Безумно нежно и откровенно. Тайно, но не для них, ведь Тэхён всё понял. Наконец-то… И он — тоже. Тоже скучал. Даже во сне. — Вы мне снились. — Из его уст уважительное обращение сейчас звучит иначе. До дрожи. У самого Князя ноги набиваются ватой, и он перестаёт чувствовать твёрдость пола, будто подводит гравитация. — Правда? И что же я делал в твоём сне? — А пальцы от подбородка, прослеживают линию челюсти, цепляют одинокий локон, запрявляя за дрогнувшее острое ушко, опускаются на сгиб плеча и шеи. Вдох-выдох не помогает. Мир распадается на части, чтобы потом собраться вновь в ином порядке. Голосом Чимина в голове Тэхёна вещает бесстрашная его часть, уже давно глубоко и сильно увязшая в океане голубых глаз. Их бездна достижима лишь тогда, когда в них ныряешь, но обратно выбраться не получится, как не кричи о помощи со дна… «Он хотел быть ближе. Он уже давно смотрит на тебя особенно, Тэхён. И это не благодарность или осуждение. Так смотрят только на объект сердечных воздыханий… Он влюблён. Почти с самого первого дня…» — и далее, и далее. На повтор. Бесконечность раз, чтобы поверить. Но именно теперь Тэхён видит этот взгляд. Его не слепит страх. Ничего не слепит, на самом деле. И он говорит: — Любили меня. — Шепчет и почти не врёт, вспоминая последнее, что было пред бесконечной чернотой сна — постель, рисунок, руки, Князь и первый поцелуй запечатлённый на прежде девственных губах. Ах, любовь… Рукой Князь уже пересчитывает хрупкие позвонки под кожей, пальцы забираются в мягкие волосы, сжимая и оттягивая. В лице же Чонгук не меняется — все процессы протекают внутри, и если снаружи он просто безотрывно смотрит в глаза полуэльфа расширившимися зрачками, то внутри у него от пары слов сносит прежние стены, лава выжигает холод, и спокойное сердце сходит с ума от собственной безумной пляски. — Позволишь мне любить тебя не только в твоих снах? — А Вы?.. Три долгих дня ожидания кажутся меньшей ценой за то, чтобы дождавшись услышать такой ответ. Чонгук смеётся, опускает немного голову, сталкиваясь с Тэхёном лоб в лоб. Нежность топит его до краёв, и там, где кипело и бурлило, теперь лишь плещется тёплое море, волнуемое лёгким штилем. Он не выпрашивает поцелуй, как мальчишка или порядочный мужчина, уважающий желание партнёра (на самом деле просто не желающий брать ответственность за собственные поступки), нет. Это не о них. А потому — целует без спроса, имея в руках лишь «да», упомянутое между строк. Едва ли Тэхён в бреду смог от и до распробовать на вкус чужие губы. Зато сейчас, неосознанно прильнув и обняв широкую шею руками, он навёрстывает упущенное, получая наглядный урок близости. Нецелованный прежде, не знает, как это делать, но послушным учеником повторяет чужие движения, не желая лишь получать ласку — хочет отдать всё, что у него есть. Даже если сейчас есть слишком мало… Горьким привкусом любимого князевого кофе полукровка вдруг упивается, словно самым сладким угощением. Льнет ближе, шевелит устами, троекратно отражая чужой пыл, как зеркало. А Чонгук пользуется моментом, жалея лишь о том, что, даже если посредством эльфийской магии ему однажды вернут вторую руку, он всё равно не сможет в равной степени прочувствовать ей чужое тепло и нежность кожи, как сейчас чувствует всё это своей единственной дланью… Забираясь под лавандовую рубашку, расчерчивает спину неведомыми следами, невесомо касается тех самых шрамов по две стороны вдоль хребта (в которых до сих пор одни лишь тайны…), щекотно мнет бок, отчего Тэхён смеется в поцелуй. Глубже простого касания губ не ныряют, но кончиком своего языка Князь всё-же бессовестно позволяет себе один раз провести по обворожительно правильной кайме припухших губ, закончив этим действом сей умопомрачительный процесс. Оторвавшись, задыхаются одним и тем же воздухом. Смотрят глаза в глаза, запоминая друг у друга в отражении зрачков два чувства: вожделение на пару со смущением. Контраст заставляет хотеть большего, ведь один не может наглядеться на алый румянец щёк, а другой сходит с ума от откровенных прикосновений и взглядов полных желанием до краёв. — А я уже позволил. — Тихо-тихо партизан выдаёт свою главную тайну. Позволил. Нет. Очень хотел бы. «Люби меня», — опять приходится искать главную суть в потёмках. «Никто не любил по настоящему, а ты люби, пожалуйста». «Люби». — Я ещё не столь опытен в этом, но если Вы меня научите… — Если ты не прекратишь обращаться ко мне на «Вы», то я научу тебя любить кого-то знакомым мне способом. — Для профилактики перешёл к угрозам, рыкнув в шутку. Опять боднулся лбом о лоб. Тэхён затих в полуобъятии, позволяя прижимать себя за талию — ближе к чужому телу, пышущему жаром. — Но я сомневаюсь, что сейчас ты к этому готов, поэтому предупреждаю последний раз: для тебя я Чонгук. Слышишь? — Куснул за покрасневшую от столь откровенного разговора мочку ушка. — Никаких титулов. Забудь о них. — Легко говорить о таком тому, кто может себе позволить о них забыть. — С дрожью в голосе, но Тэхён очень хочет, чтобы и его сторону поняли до конца. Они же сейчас идут на сближение, поэтому стоит обговорить всё на берегу — в самом начале (хочется надеяться) долгого пути. — Я не сразу смогу принять Вас. Тебя. Это сложно, и я хочу, чтобы потом ни у кого не было сожалений… — Боже! — Прижал ближе, позволяя устроить буйну голову на своём плече, а руки — вокруг талии. Сколько же в этой голове мыслей роится? — Ты словно обдумывал этот разговор во сне. Мне хотелось, чтобы это прошло легче. Знаешь. Чтобы ты, Тэхён, был как всегда на всё согласен, и просто пообещал в энный раз научиться говорить «ты» наместо «вы». А сейчас ты кажешься разумнее меня, будто не спал все эти дни… — Но я думал об этом раньше. Чимин, — Тэхён прервался, заслушавшись хриплым смехом Князя, что так реагировал на имя вездесущего старого друга. — Сказал мне, что я нравлюсь Вам. — Что ещё? — Что у Вас весьма специфический вкус в выборе партнёра. — Не стану отрицать. Тебя это отталкивает? Теперь захихикал Тэхён, подмечая: — Если Вы спрашиваете такое после того, как поцеловали меня, станут ли простые слова для Вас полноценным и желаемым ответом? — Ну загнул. — Чонгук успокоил собственное рвение изгладить полукровку с ног до головы, прощупав все его изгибы. Выучить их наизусть. Рука послушно замерла на чужой пояснице. Князь по доброму усмехнулся. — Просто скажи: да или нет? — Нет. Не отталкивает. — Это всё, что мне хотелось знать, — выдохнул Чонгук, отклоняясь, чтобы ещё раз (никогда не надоест!) посмотреть Тэхёну в лицо, залитое румянцем. С поясницы рука потянулась провести по бархатной коже щёк и скул, где ещё не сошли следы складок, впечатанные узором наволочки от подушки. Тэхён неосознанно потянулся к этой ласке, бросая ответный взгляд из-под прикрытых век. — Вы устали, — прошептал, несмело опустив объятия и, отражая действия Князя, легко коснулся лица, заскользив кончиками пальцев до расплывшихся под синими глазами синяков от недосыпа и усталости. — Никак не мог отдохнуть, пока ждал одного полуэльфа из трёхдневной комы. — Прости… — Приму извинения только если пустишь поспать в свою постель. Раз ты так долго не хотел просыпаться, значит в твоём одеяле и подушках скрыт какой-то волшебный секрет. И я очень хочу его разгадать…

Пусть кровь и дальше хлещет под давленьем, Которое закладывает уши. Пусть я сольюсь с твоим сердцебиеньем.

— И где же прохлаждается мой муж? Впервые вижу, что он бессовестно скинул собрание магистров на тебя, Юнги. — Ирис наигранно щурилась, рассматривая замолкшего сейчас, но обычно донельзя говорливого советника — Он просит прощения, что не смог встретить тебя лично, — уходит от вопроса, вызывая у Княгини звонкий смех. В приёмной зале светло — слепит солнечный свет даже сквозь смог. Дорожные сумки прислуга уже растащила по личным комнатам гостей, оставив советника и Княгиню с её провожатым наедине. Мужчина, что прибыл вместе с Ирис, прежде тихий и приметный лишь высоким ростом и ровным пробором коротко стриженных светло-пепельных волос среди преимущественно темноволосого народа Земноморья, наконец, подал голос, заметив: — Ты сегодня даже без Чимина. — Носится по поручениям Князя, — и от этого отмахнулся. — Готовится к приёму остальных гостей. — Намджун, тебе не кажется, что у нашего советника как-то слишком подозрительно бегают глазки, а? — Кажется, но думаю, мы должны позволить ему не выдавать секрет, который он так уж хранит. Пусть всё само вскроется рано или поздно, — с усмешкой на губах ответил мужчина. — Никакой солидарности, — фыркнул Юнги, закатывая глаза. — Как бывший советник, мог бы и поддержать нынешнего, Джун. — С чего бы мне делать это? Знаешь тот анекдот про джентльменов**? Вот и я знаю. Поэтому и говорю: пусть всё само вскроется. С этого момента начало берёт снежный ком проблем, который растёт, катится с горы и лепит на себя всё новые и новые оговорки. Юнги с этим уже не справляется, и даже если к нему вдруг придёт подкрепление в виде верного помощника с золотом в волосах и изумрудным блеском в глазах — едва ли что-то изменится в лучшую сторону. Чимин только хуже сделает своим неумением держать за зубами болтливый язык. Вообще, никто не собирался скрывать от Княгини наличие нового жителя замка. Тэхёна не прятали нарочно, просто замалчивали то, что сейчас он, скорее всего, проводит время наедине с Князем, что, само собой, попахивает тайной, коей должно остаться за дверьми личных сердечных и телесных дел Чонгука. Не советнику с его помощником раскрывать пред Ирис все карты в руках правителя Земноморья. Это чужая тайна, и по долгу лучших друзей они хотят хотя бы временно прикрыть княжеские похождения, дабы уберечь ещё совсем нескладный союз новоиспеченных влюблённых, спрятанных в спальне наёмного изобретателя. А тем временем — последней каплей — в замок прибывает Высший эльф, наречённый именем Сокджин. Или просто Джин. Для друзей. На этом Юнги складывает с себя полномочия по прикрытию задницы Его Величества и, вызвав по горло занятого Чимина разбираться с новоприбывшим, отправляется в покои прежде спящего полукровки. Именно туда несколько часов назад, сверкая пятками в начищенных штиблетах, ломанулся Князь. У двери почему-то стопорится. Прежний пыл сходит на нет. Ну и зачем он пришёл? Нарушить чужой покой? Чонгук не спал три ночи подряд, под его глазами пролегли синяки, а голова не справлялась даже с банальным подписанием бумаг — от усталости пальцы волновал тремор. Пару раз даже приходилось останавливать кровь из носа — та густыми каплями капала на белую сорочку, срываясь с подбородка. Может быть, именно компания полукровки успокоит общее волнение, позволяя хотя бы на несколько часов провалиться в долгожданный сон, дарящий отдых изможденному до крайности телу? Но всё-таки решает глянуть одним глазком — любопытство не чуждо даже советнику. Дверь открывается бесшумно — в их замке регулярно смазывают петли. Первое, что видит — кучку шерсти на полу у входа. Так, свернувшись клубком, Микки и один из породистых королевских сиамских котов, караулят чужой сон. Две умные морды мигом устремляются носами в сторону входа, но, узнав Юнги, успокаиваются, возвращаясь к прежней полудреме. Из-за занавешанных тяжёлыми шторами окон, свет в комнату лишь едва-едва пробивается, оставляя дальние углы во тьме, высвечивает лишь общие очертания мебели. Балдахин приподнят — не скрывает откровение внутри. И у Юнги спирает дыхание от нежности в лёгких движениях изящной руки, что легко поглаживает Князя по отросшим подвивающимися на концах волосам. Голова Чонгука покоится на тэхёновых коленях, пока сам полуэльф сидит, прислонив подушку к твёрдой спинке кровати и оперевшись о неё спиной. Князь обвил собой Тэхёна и занял добрую часть его кровати, но почему-то это смотрится до тошноты правильно, словно советник наблюдает подобную картину уже несколько лет подряд. — Дайте ему время, пожалуйста. — Лишь благодаря абсолютной тишине Юнги слышит чужую просьбу. Фиалковый взгляд блестит даже в темноте. В нём всё: беспокойство, просьба и то самое чувство, которое предшествует любви. Ему нет названия, но именно его Юнги видит в чужих глазах. Поэтому послушно выходит, прикрывая за собой дверь.

Эти стрелки на бёдрах показывают двенадцать. Самый час обниматься. Светишься, как ксенон.

Чонгук спит до обеда следующего дня, когда в замок приезжает даже сам Княжич, в честь кого и собирается скорый праздник. К этому времени на ушах стоят все, кроме парочки в покоях полуэльфа. Юнги распорядился приставить к их комнате стражу, обязанную никого не впустить внутрь сонного царства. Тем самым мир разделился надвое, и одна из его частей всё же соизволила сделать шаг навстречу другой — шумной и нетерпеливой. Просыпаться не хочется, как и шевелиться в принципе, а ещё выбираться из робких объятий тонких рук… Чонгук недовольно зафыркал, но, как ни пытался, уснуть обратно уже не смог. То ли совесть вмешалась и проснулась вместе с ним, то ли тело, что не привыкло к отдыху, желало скорейшего подъема и продолжения жизни. — Ещё вчера Вас искал советник. — Господи, Тэхён. Мы провели сутки в одной постели. Неужели этого недостаточно, чтобы привыкнуть обращаться ко мне на «ты»? — Я никогда не смогу привыкнуть, — сказал самую настоящую правду. За что поплатился… Будто и не пребывая в состоянии полудрёмы, Князь заломал хрупкого полукровку, подмял под себя, уложив на живот и нагло усевшись на сведённые вместе бёдра. Даже не подумал стесняться собственного стояка, что твёрдо ткнулся в одно мягкое и привлекательное для него место (хорошо, что меж ними всё-таки легли границы в виде пижамных штанов и повседневных брюк). Тэхён с таких кульбитов затих, прислушавшись к собственным ощущениям — совсем забыл сопротивляться. Приложив руку к спине (залез ладонью аккурат под лавандовое облако ночной сорочки), Чонгук кожей чувствовал чужой ускорившийся пульс (и шрамы… он не мог выкинуть их из головы). — Страшно? — Наклонился к острому ушку, прислонившись грудью к изгибу чужой спины. И не только грудью. И не только к спине… — Я не боюсь нашей с Вами близости. — А голос дрожит, что самый последний и стойкий осенний лист на ветру. Сердечко колотится, как сумасшедшее. — Вы будете первым моим мужчиной. Но я знаком с тем, чем два человека могут заниматься в спальне… — Как так? — Я вырос на улицах, Чонгук. Там люди живут иначе, чем за стенами замка. «Я живу так всю свою жизнь», — похожий мотив. Старая песня. Вдруг стало грустно, и весь настрой сошёл на нет. — Так ты у нас опытный полукровка? Стараясь не раздавить Тэхёна, Князь держится одной рукой навесу, но всё опускается ниже, прижимаясь сильнее, но с меньшим пылом — разговоры о чужом прошлом его неожиданно сильно удручили. — Просто я знаю, что сейчас ты лишь со мной играешься. — Я как проснулся не могу отделаться от мысли, что моего Тэхёна подменили. — Перестановка мест — кувырок. Теперь полуэльф сидит на животе правителя, обворожительно и удивлённо хлопая глазками. — Это точно ты? Совсем недавно трясся весь, а теперь спокойно говоришь о том, что я стану твоим первым… мужчиной. Даже меня это, не стану лукавить, немного смущает. — Я хочу быть честен с Вами. — Чонгук уже не обращает внимание на пресловутое «Вы». Полукровка вдруг клонится, тычется лбом в чужую грудь, собирает в кулаки и так мятую князеву сорочку, прячет ясный взгляд, вызывая своим поведением приступ смеха. — Не смейтесь! — Прости, emma vhenan. Тэхён даже не успел ничего ответить, застыв в неподдельном недоумении. Князь говорит на эльфийском так, словно рос на одних и тех же уроках с самим полукровкой… «Моё сердце», — так и осталось меж ними недосказанностью. В дверь постучали. Мир снаружи потерял своё прежнее терпение.

Кончились игры в вымышленных страдальцев. Вот он — целует родинку между пальцев, Тихо сжимает, крепче, чем ткани в пяльцах, Тело, касаткой Прыгнувшее в волну.

Чем ближе праздник, тем боле оживают коридоры замка, преображаясь на глазах. Потому у Чонгука не получается пробраться до своих покоев незамеченным — его видят и кланятся, как и всегда, останавливают все прочие дела, отмечая появление правителя. Князю ничего не остаётся, кроме как пытаться строить серьёзную мину, принимая эти приветствия и отвечая на них. И так всю дорогу до собственной комнаты, а в комнате… — Надо же, явился. — Голос в котором всё: от язвы до откровенного веселья. Чонгук удивлённо вскидывает голову, замечая у окна бесконечно знакомый силуэт в чёрном платье по фигуре, с тугой косой до пояса, из которой, к слову, всегда выбиваются вьющиеся прядки, делая жеманную аккуратность женственной естественностью. Присмотревшись добавляет: — Светишься, как ксенон, муж. В чём секрет? — Ирис, — усмехнулся, закрыв дверь. — Надо же, ты всё ещё помнишь моё имя?! — Имей уважение и перестань дразниться. Я всё-таки Князь. — Да хоть сам Бог. Для меня ты навсегда останешься сопливым ребёнком в ползунках. И если уж ты хочешь титулами раскидываться — я твоя жена. Княгиня. — Театрально вскинула голову, притопнув ножкой. — Как скажешь. — Решил не продолжать шутливую перепалку. Хотелось скорее обмыться и вернуться с небес на землю — взвалить на плечи ношу и регалии Князя, кои он позволил себе забыть на двадцать четыре часа с хвостиком. Ирис даже не нашлась, что ответить на такую покорность мужа. Она проводила его взглядом впервые наглядно рассмотрев боевую рану, вокруг которой столько шума во всех соседних княжествах. Не постеснявшись проследовать за мужем в комнату с новомодным душем в углу (водопровод ещё не во всех окрестностях доступен) и удивительно скромной купелью в центре помещения. И сам ни капли не смущаясь чужих глаз, Чонгук скинул мятую сорочку прямо на холодный каменный пол, оставшись в неглиже по пояс. Целые дороги шрамов бороздили его широкую спину вдоль и поперёк — происхождение большинства из них Ирис не ведала, хоть и знала все горячие точки, в которые отправлялся её муж. — Как тебя угораздило? — Без уточнений. Чонгук пожал плечами: — Пробили пулей, из-за долгого ожидания врачей нестерильными тряпками занесли инфекцию, пришлось избавляться. — Сухо. Рапорт военного, которому плевать даже на потерю собственной конечности, но по опущенному развороту плеч, по голосу, что лишь кажется бесстрастным, Ирис всё поняла. Не плевать — задело до глубины души. — Как символично то, что ты лишился той руки, на которой носил наше обручальное кольцо, — перевела тему разговора совсем в иное русло. — И что именно твой любовник сейчас трудится над новой. — Кто тебе рассказал про Тэхёна? — Без какой либо злобы в голосе. Даже с тихим смешком, который Княгиня, естественно, услышала. — Милый, про вас с ним говорит весь замок. Со вчерашнего дня только и разговоры, что о вас двоих. Ты сам на себя посмотри — последний раз ты был таким счастливым только в день рождения нашего сына. Кстати, Хьёр уже готовится знакомиться с Ним и вычисляет вашу совместимость по своим этим… картам. — Наш сын не астролог, насколько я помню. — Увлёкся несколько месяцев назад. Прогнозировал нам с Намджуном счастливое будущее, правда, не без проблем. — А у кого их нет? — Риторически. И следом — искренне: — Я рад, что вы приехали.

Вот у кого-то ангина или бронхит, Рахит или прочая ерунда. А у меня — ты. И, кажется, я не вылечусь никогда.